Чтение онлайн

Хамид тряхнул головой. Он не понимал, о чем спрашивает его директор.

— Кузен всегда хотел играть президента, — ответил за Фарси аль-Азм. — Ну да ладно… Он знаток каллиграфии и всегда жалел, что ему не хватает времени на письмо и рисование. Но он восхищается вами и согласен со мной в том, что держать вас в тюрьме — большое преступление. Как я говорил, кузен устроит вам помилование через семь лет. Он ведь зять президента. Я не должен был вам его выдавать! Ну ладно… Так о чем я? Ах да! Если можно, сделайте эскиз в форме сокола или орла. Мой кузен — большой любитель соколиной охоты.

Хамид закатил глаза. Он ненавидел в каллиграфии как растительные, так и животные орнаменты, в которых буквы походили на цветы, львов или хищных птиц. Ему было смешно и горько, что шрифт низводили до положения раба, делали его средством создания рисунка. То, что получалось, было в любом случае хуже фотографии или живописного изображения.

Директор заметил недовольство мастера.

— Это всего лишь мое предложение, — поспешил уточнить он. — Я не так много в этом понимаю. Пишите, как вам нравится. — Аль-Азм помолчал и подлил Хамиду чая. — Тут есть один момент, — осторожно заметил он. — Моя тетя, мать вышеупомянутого кузена Али-бея и сестра премьер-министра аль-Азма, пожертвовала деньги на реставрацию малой мечети Омара. Я уже рассказывал вам об этой своей тете?

Хамид отрицательно покачал головой, он все еще не понимал, чего хочет добиться от него директор своими историями.

— Ей сто десять лет, и она до сих пор каждый день ходит за покупками, — продолжал аль-Азм. — Она спит после обеда и каждый вечер выпивает литр красного вина. А полгода назад у нее второй раз в жизни прорезались молочные зубы. Сам не поверил бы, если б не увидел! Маленькие такие, белоснежные зубки… Ну да ладно… Легенда гласит, что ту мечеть построил третий халиф Омар, после того как одному суфию приснился вещий сон. Это было в восемнадцатом веке, когда Шелковый переулок, где она расположена, считался, так сказать, криминальной зоной. — Тут директор многозначительно усмехнулся и глотнул чая. — Мраморная доска на входе будет напоминать всем об участии в возрождении мечети моей тети. Для нашей семьи большая честь, если автором эскиза будете вы. У меня уже есть на примете три резчика, которые ее выгравируют. Двое из них осуждены на пожизненное, третьему дали пять лет.

На обратном пути в камеру охранник рассказывал Хамиду о своем брате, семилетний сын которого весь с головы до ног покрыт волосами и уже полностью созрел в половом отношении. На некоторое время Хамиду показалось, будто он находится в психушке. Он тряхнул головой, пока надзиратель открывал дверь камеры, а потом закашлялся. Ему требовалось время, чтобы привести в порядок мозги после последней беседы.

А потом вновь нахлынули воспоминания. Тогда Хамиду было двадцать девять, он был счастлив и стоял на вершине славы. Не так далеко от его ателье, в самом красивом доме квартала Сук-Саруйя жил министр Хашим Уфри, богатый промышленник и большой поклонник каллиграфии. Он часто делал Хамиду заказы, однако никогда не говорил для кого.

В 1949 году министр Уфри преподнес одну из каллиграфий Хамида в дар королю Египта Фаруку. Через месяц в ателье Фарси заявился египетский посол и, несколько смущаясь, сообщил ему, что его работа очень понравилась королю. Никогда еще его величество не приходил в такой восторг от каллиграфии, сказал египтянин. За исключением, конечно, некоторых старых османских мастеров, но те, как известно, уже умерли, да и работали они на короля королей.

— Вероятно, вас удивит, что его величество — страстный каллиграф, какими были и его отец, и дед. Он желает купить у вас перья, которыми вы создали это чудо.

Хамид побледнел от злости, но сдержался.

— Если его величество — каллиграф, он должен знать, что мастера никогда не продают свои перья и ножи.

— Нет таких предметов, которые не продавались бы, если их хочет купить мой король, — отвечал посол. — Не делайте себя и меня несчастным.

Хамид вспомнил, что король Египта был близким другом диктатора Хуссни Хаблана, правившего в Сирии с марта месяца, а тому безграмотному выскочке ничего не стоило бы, упаковав в коробки, отправить в Каир все ателье.

Угроза, тонкий намек на которую Фарси уловил в словах посла, представлялась вполне реальной.

— Перья не продаются, но я дарю их его величеству, — с отчаянием в голосе воскликнул каллиграф.

Он открыл шкаф позади своего стола, завернул инструменты в кусок красного войлока и протянул маленькому темнокожему мужчине с блестящей лысиной.

Лицо посла просияло. Он восхитился проницательностью своего друга из сирийского министерства иностранных дел, превозносившего Хамида Фарси за его разумность.

— О вашей щедрости будет доложено его величеству, — пообещал посол. — Тем более что из уважения к вам он просил меня лично доставить во дворец эти бесценные перья.

Хамид Фарси оплакивал потерю недолго. После двух дней непрерывного строгания и шлифовки он имел новые, вполне устраивавшие его инструменты.

Через месяц посол снова появился в ателье с письмом от короля. Это был заказ, крупнейший из всех, что до сих пор приходилось выполнять Хамиду. «Почему мои перья не пишут так красиво, как ваши?» — спрашивал его далее король.

Три месяца трудился Фарси, пока не закончил изречения для каирского дворца, а потом сел за сопроводительное письмо.

«Ваше Величество, — отвечал Фарси на вопрос монарха. — Вы уже поняли, — и Его превосходительство посол Махмуд Саади может это подтвердить, — что я передал Вам лучшие из своих перьев. Однако я не могу присовокупить к ним руку, которая ими водила».

Похоже, эти слова восхитили короля Фарука больше, чем каллиграфии, которыми он украсил спальню. В своем дневнике его величество заметил, что никому до сих пор не удавалось увидеть с такого расстояния, чем он пишет. Только этому сирийцу, посоветовавшему ему никогда больше не прикасаться к стальным перьям, которые он только что получил из Европы.

Хамид Фарси редко работал стальными перьями, предпочитая им бамбуковые и тростниковые. Для каждой каллиграфии он собственноручно вырезал новый набор. Существовали проверенные и одним каллиграфам известные правила их изготовления. Тростник следовало срезать в определенное время года и долго потом выдерживать в конском навозе и разных секретных растворах. Лучшие заготовки доставляли в Дамаск из Персии.

— Стальные перья сделаны из мертвого материала, — повторял Серани. — Они хорошо пишут, но грубы и холодны. Тростник же крепок и податлив одновременно, как сама жизнь.

Приемы вырезания и шлифовки перьев составляли одну из самых сокровенных тайн каждого каллиграфа.

— Кто не умеет работать ножом, никогда не будет хорошо писать, — говорил Хамид.

Когда он занимался трубочками, всегда оставался один, не желая видеть рядом ни подмастерьев, ни мальчика-посыльного. Фарси удалялся в маленькую комнатку, запирал дверь и включал свет. Выходил он оттуда лишь с готовыми отшлифованными и расщепленными перьями.

Свой нож Фарси прятал в шкаф, рядом с письменными принадлежностями и записями секретных рецептов. Никто не имел права прикасаться к нему, даже если он открыто лежал на столе.