Чтение онлайн

— Какой красивый дом! — воскликнул Вячеслав.

Не реагируя на его восклицание, Раиса вошла внутрь, миновала узкий коридор с чистой пестрой дорожкой и открыла одну из дверей.

— Вот.

И скрылась. Больше он ее в этот день не видел.

Пообедав в столовой и побродив по поселку, Грачев вернулся в Дом приезжих уже вечером, когда засинел и сгустился воздух, а деревья, водившие вокруг теремка веселый зеленый хоровод, превратились в его темную и суровую стражу. Он присел на лавочку у светящегося окна, достал сигарету.

— Ты, Рая, того, поласковее с ним, — послышался мужской голос из окна.

— Вот еще… — сердито ответила девушка. — С чего это мне к нему ластиться? Вам он нужен, вы с ним и милуйтесь.

— Я бы лучше с тобой миловался, да ты не хочешь. Костьку Барыкина тебе подавай.

— Что вы ко мне с этим Костькой? Мне и одной хорошо. А этот долговязый на что вам сдался? Боитесь?

— А чего мне бояться? Просто у меня свой расчет.

— Ишь какой. На вид простой. А на деле… Какой-то расчет у вас.

— И насчет тебя тоже думки есть… Догадываешься ведь, из-за кого я в эту глушь забрался? Из-за тебя, глупая.

— Будете ругаться, погоню. Не посмотрю, что начальник.

— Какой я тебе начальник?

— И то… не начальник, сродственник.

— Ну, будет болтать-то. Вовсе я не родственник. Так, седьмая вода на киселе.

— А я киселя с детства не люблю, — в голосе Раи послышался смешок.

— А вот полюбишь. Разбогатею, еще как полюбишь.

— С чего это вы вдруг разбогатеете? — в ее голосе послышался нешуточный интерес.

— Счастье мне привалило, поняла? Тетка у меня в Бельгии была. Я ее не видел никогда. Однако открытки слал регулярно. Поздравительные. С рождеством. С днем рождения. А она — мне. И вдруг узнаю: тетка померла, а наследство отписала мне одному. Оказывается, другие племяши (а их у нее много) даже открыток не присылали. Вот и решила их наказать. Уже бумага о наследстве пришла. Скоро получу.

Наступило молчание. Потом Рая сказала:

— Вы бы того… помолчали про наследство. А то не ровен час. Не любят они вас. Костька, да и Клыч.

— A-а… Жалеешь все-таки! Пусть не любят. Лишь бы ты меня любила. А Костьку Барыкина гони, не пара он тебе.

— Что-то вы заладили — Костька да Костька. Будто и мужиков других нет. А может, я за Клычева пойду.

— Тебе с ним счастья не будет. Жестокий он человек, Клычев. Жадный до всего — до работы, до баб, до денег. А жадных жизнь не любит. Мстит им.

— Глядите, Григорий Трофимович, как бы вам кто не отомстил. А мне не нужен никто. Я сама по себе, — девушка притворно зевнула. — Спать охота. Шли бы вы. А то корреспондент заявится. Увидит вас у меня. Нехорошо.

— И вправду пойду.

— Вон как вы его забоялись, — хохотнула она.

Вячеслав встал с лавки и пошел от дома к чернеющему неподалеку леску. При этом он старался держать сигарету так, чтобы ее ярко-красный тлеющий огонек не увидели из распахнутого окна. Рая называла своего собеседника Григорием Трофимовичем. Выходит, это главный инженер Святский. Его по-бабьему тонкий голос продолжал звучать в ушах у Грачева. Ну и тип этот Святский! Оказывается, он приехал в леспромхоз не работать, а за девками бегать. Заграничное наследство ему привалило… Видно, целиком занят своими личными делами, а в леспромхозе все разваливается. До забастовки докатились. Надо будет завтра с утра разыскать автора письма в редакцию журнала Степана Страхова, расспросить его про забастовку. Чем не тема для журнала? Может быть, эта командировка вовсе и не окажется скучной?

…В вагончик вошел здоровенный краснолицый парень, в руках у него была защитная каска, ярко-оранжевая — под цвет лица.

— Кто меня звал? Страхов я.

Вячеслав достал из карманчика на рубашке письмо, протянул его лесорубу:

— Вы писали?

— Чего? — Страхов удивленно выкатил глаза. Взял вчетверо сложенный листок заскорузлыми пальцами, привыкшими более к топорищу, нежели к шариковой ручке. — Что я, смурной, чтобы писать? Ни в коем разе… А о чем тут?

— О непорядках в леспромхозе. О том, что главный инженер Святский плохой руководитель, что пора бы избрать новое начальство, демократическим путем.

— Каким, каким? Демократическим?.. Слово-то такое я слыхал, но чтобы писать… — Он заглянул в письмо. — Вон тут какие буквы ровные, будто печатные. Мне бы так, — он завистливо причмокнул.

Вячеслав был растерян:

— Ну а вы сами что думаете?

— Об чем?

— О Святском… Нравится он вам?

— Это вы Клычева, бригадира, спросите. Он все знает. А мне пора. А то скинут нуль…

Он так торопился, что сиганул из вагончика на землю, минуя ступени. Вскоре после этого появился Олег Клычев, бригадир.

— Страхов, оказывается, не писал письма, — Вячеслав был растерян.

Клычев пожал плечами, обтянутыми красивой красно-синей клетчатой ковбойкой. На нем все было подчеркнуто модное, импортное — ковбойка, джинсы, полусапожки, пестрая кепка. Все это не очень-то вязалось с мужицким обликом Клычева. Но зато отличало его от рядовых членов бригады, одетых кто во что горазд.

— Страхов-то не писал. Где ему… Он слово «мама» не нарисует…

— Так кто же мог написать? Кому Святский встал поперек дороги.

— Да мне, например, — усмехнулся Клычев.

— Вам?

— Да… Мы на хозрасчете, на самоокупаемости. Перешли, кстати, первыми в леспромхозе. Что это значит? Как потопаем, так и полопаем. При Курашове, прежнем директоре, полторы нормы давали. А Святский мешает, простора не дает. Заработки упали. Народ недоволен, ворчит…

— Значит, в письме, по-вашему, все правда?

— А я его не читал.

— Вот прочтите.

Клычев быстро пробежал письмо глазами.

— Может, и не все так, как здесь описано, а только правда есть. Нет, вы не подумайте: я не писал. Жаловаться — не в моем характере! Если кто у меня на пути встает, я другие меры принимаю, — глаза Клычева сузились, под мягкой тканью ковбойки вспухли бугры мышц.

«Ну и здоров же», — подумал о нем Вячеслав.

— Вот тут Страхов сказал, что, если вовремя не приступит к работе, с него могут «скинуть нуль». Что это значит?

— У нас ведь бригадный подряд. Интерес свой блюдем строго. Опоздал на смену или пачку хлыстов сбросил не там, где надо, или еще что, отрезаем от месячной зарплаты один нолик справа…

— То есть?

— Скажем, заработал восемьсот, а получит восемьдесят. А остальные распределяем между теми, кто хорошо работал. Если еще напортачит, пусть пеняет на себя — получит уже не восемьдесят, а восемь рублей.