Чтение онлайн

Наблюдая за отцом, она вдруг осознает, до чего они похожи: даже жуют одной стороной, только он левой, а она правой – словно отражают друг друга. Они и внешне удивительно похожи – оба темноволосые и зеленоглазые.

Как зеркальные отражения, – говорит мама.

Я наблюдаю эту сцену на кухне через открытое окно.

Что, черт побери, здесь происходит?

Но у меня нет времени, чтобы во всем разобраться. В один момент я вижу самого себя в ирландском пабе, а в следующий – сижу в машине с Дженн. А теперь я застрял снаружи перед домом, потому что не могу повернуть эту долбаную дверную ручку. Я не могу войти внутрь.

Просто дыши, Робби.

Итак, что мне известно? Мы с Дженн возвращались домой из больницы и разговаривали. Я взял ее за руку, и вдруг прямо на нас помчался огромный грузовик. Я не смог свернуть с его пути, и мы как будто застряли в машине. Наши тела оказались в ловушке, но при этом я спокойно перемещаюсь во времени и пространстве: пляж, где Дженн маленькая, ирландский паб, где она уже взрослая, потом ее квартира, и вот теперь дом, в котором она провела детство. Что все это значит?

Это не сон.

Слова приходят из ниоткуда.

У меня внутри все переворачивается.

Что, если грузовик уже врезался в нас и я просто ничего не помню?

Что, если я уже умер и это «жизнь после смерти»?

Я оглядываю себя: те же кроссовки New Balance, те же джинсы, та же красная кофта, в которой я был в машине.

Блин, да я как тот парень из фильма «Привидение» [6] , – Дженн как-то заставила меня его посмотреть: я следую за ней повсюду, а она меня не видит.

Щипаю себя за руку как можно сильнее. Больно. Кожа сначала белеет, потом розовеет. Кладу руки на подоконник. Он очень прочный, – кто бы сомневался.

Слава демонам.

Я не умер.

Просто мне нужно как-то очнуться. Я закрываю глаза и напрягаюсь изо всех сил. Проснись, Робби!

Ничего не получается.

Открываю глаза.

Дьявол! Я все в том же месте. Потираю руки, дую на них, бегу обратно к входной двери. Мелькают деревья, кусты, старые качели, в подошвы кроссовок врезается гравий.

Стоя перед мощной дубовой дверью, хватаюсь за ручку. Но не могу ее повернуть: такое ощущение, будто моя ладонь не связана с телом.

Ерунда какая-то.

Бегу обратно к кухонному окну. Дженн все еще там. Интересно, она чувствует мое присутствие? Может быть, та Дженн, которую я знаю, тоже где-то бродит?

Представляю, как бы я ей потом об этом рассказал. Она бы ни за что не поверила. Да я и сам не поверил бы. Я списал бы все на волнение последних суток, проведенных с ней.

Она вернулась.

Дженн смахивает со столешницы остатки муки, а ее отец подметает пол – если это и правда ее отец. Я никогда не видел его вживую. Только на снимке из альбома Дженн.

Фотографии. Вся дальняя стена кухни увешана фотографиями разных размеров. Я подныриваю под окно, чтобы разглядеть все получше. Так странно видеть Дженн в детстве. Интересно, может, она когда-то мне об этом рассказывала или показывала фотографии? Видимо, у меня в голове все так перемешалось, что я проник в воспоминания, к которым не имел никакого отношения. Впрочем, навряд ли, если учесть, как мало она рассказывала мне о своем детстве. В любом случае удивительно видеть ее в такой теплой, безопасной обстановке – совсем как в моей семье. Мне всегда казалось, что ее семья из неблагополучных.

На большинстве снимков едва различимые очертания ребенка на качелях или расплывчатые фигуры на пляже. По спине пробегают мурашки. Один снимок довольно четкий. Это ее родители в день свадьбы. Я с трудом рассмотрел выведенные в углу имена: Мэриан и Дэвид. Судя по всему, это начало 1980-х: на ней пышное платье, на нем смокинг, все мутное. Но больше всего меня поражают их счастливые лица. Они идут прямо на камеру, ее взгляд направлен куда-то за объектив, рот слегка приоткрыт, будто собирается кого-то позвать. Она выглядит сногсшибательно с развевающимися рыжими волосами и венком из белых цветов. Словно светится изнутри. А он смотрит на нее так, будто не верит своему счастью.

В какой момент все пошло наперекосяк?

Снова пульсация в моей голове, гул в ушах, и я больше не могу толком ничего разглядеть. Я вижу размытые очертания отца Дженн, загружающего посудомойку. Вот Дженн достает чистые миски и весы. Сцена передо мной начинает меркнуть, расплываться, как непросохшая краска, пока не остается только лампа на кухне – яркий круг, светящийся во мраке.

Яркий свет бьет прямо в глаза. Она щурится, обводит взглядом уютную кухню, и ее губы непроизвольно растягиваются в улыбке. На плите готовится глинтвейн, на столе – пакеты с чипсами и разные напитки: водка, джин, ром, бочонок пива. В буфете полбутылки дешевого вина, по бокам – два красных бокала, а посреди этого хаоса, наполненного ароматом корицы, стоит Робби и улыбается.

– Тебе идет, – говорит он. Она следит за его взглядом, который опускается на ее грудь – на шерстяной свитер, где вокруг снеговика, перевернутого вверх тормашками, рассыпаны звездочки и искры.

– Ага, – усмехается она.

Он, конечно, шутит. Его свитер ей велик, размера на четыре, и висит мешком на ее долговязой фигуре. Но как он смотрит на нее… О, этот взгляд. Ее щеки запылали.

– Не могу поверить, что у тебя целая коллекция рождественских свитеров, – со смехом говорит она, отвлекая его внимание. – Они такие дурацкие.

– Дурацкие? – переспрашивает он с притворным ужасом. – Только не вздумай сказать это при родителях! Они обожают такие вещи!

– Ладно, – отвечает она смеясь. – А вот мои родители точно не из таких.

Она осекается, осознав, что она сказала, и замечает его вопросительный взгляд. В животе знакомое ощущение тяжести, которое появляется всякий раз, когда в разговоре упоминается семья, Рождество и прочие вполне естественные и обыденные для других людей вещи. В следующее мгновение Дженн подавила это ощущение. Она не готова разбираться с этим сейчас, во всяком случае не сегодня.

– Имей в виду, я не собираюсь изображать из себя Бриджит Джонс, – поспешно говорит она, показывая на его грудь. – Хоть у тебя и свитер с оленями, я не собираюсь сразу влюбляться, Робби Стюарт!