Чтение онлайн

«СРОЧНО ПРИГОТОВЬТЕ ПОМЕЩЕНИЕ ПОПРОСТОРНЕЕ. СЕМЬЯ НАША ПОПОЛНЯЕТСЯ. ЕДЕМ СОРОКИ. ЦЕЛУЮ. МАКСИМ».

— Может, Клава там второго ребенка родила, — высказала догадку мать. — Софья-то разрешилась, когда Степан уже воевал на фронте… Такое и с Клавой могло случиться. Мне бы внучку… — прибавила мать улыбаясь.

— А я и против третьего племянника не возражаю, — подхватил я шутку. — Но ведь и близнецы бывают, как, например, у жены Полевого. Хорошо бы… девочку и еще одного мальчика… А? Вот здорово будет, если Максим с Клавой привезут нам целый выводок.

— Такое скажешь…

Это не был упрек, — таким восклицанием мать выразила радость по поводу того, что семья «пополняется». С этой минуты мы с ней совсем воспрянули духом. Шутка сказать: в Сороки возвращается агроном, а с ним его жена — учительница, и целый «выводок» детей… И колхозу, и семье председателя явно повезло… Да, мать не скрывала радости, но вместе с тем и печаль свою не могла утаить.

— А такая, как Анна, и не заглянет к нам нынче. Хоть бы внука показала, какой он вырос? Скоро небось школяром станет.

Я не мог согласиться с матерью; я сказал уверенно:

— Уж кто-кто, а наша Анна непременно вернется в Сороки.

— Нужны ей наши Сороки, коли Романа нет, — сдавленным голосом возразила мать. — Анна — отрезанный ломоть.

Не было никакого смысла спорить, тем более что каждое упоминание о Петре или Романе причиняло страшную боль и матери, и мне. Я, конечно, хотел видеть Клавдию, но, право же, если бы она почему-либо не вернулась в Сороки, это не было бы для меня лично большим горем. Что-то мне не нравилось в ней. А вот Анну… Анну мне будет жалко, как родную сестру. У меня так сжалось сердце, когда мать сказала, что она — отрезанный ломоть. Я подумал, что надо во что бы то ни стало разыскать Анну, уговорить, чтобы она вернулась в Сороки. Как же мы будем жить без нее?

Мать совершенно неожиданно рассмеялась:

— Хорошо, что самая младшая невестка за нашу хату берется. Может, и отстроит, пока «пополнение» прибудет… Она у тебя бедовая!

— Мама!

— Не петушись, сынок, — ласково сказала мать, потеребив мне чуб, как мальчику. — Я же шучу…

Да, мать шутила, но Наташа-то всерьез приступила к восстановлению нашей хаты. Она вместе с Гришей и Степой занялась заготовкой глины и камыша. Откуда они приносили камыш — один бог ведает. Но как бы там ни было, спустя несколько дней весь наш двор был завален этим «строительным материалом».

Наташа, я и Степа сооружали крышу. Гриша командовал, сидя посреди двора на досках, приготовленных для оконных рам и дверей. Затем стал плотничать…

Солнце уже основательно пригревало. Мы — потные, запыленные, но необычайно веселые — крыли камышом хату. Ветер развевал сухие султаны. Колхозницы останавливались на улице, чтобы полюбоваться такой дружной командой. Степа орал, поглядывая с крыши на «плотника»:

— У меня не ершит?

Он волновался потому, что Гриша, делая оконные рамы, все же отрывался на минуту, чтобы взглянуть на тех, кто мастерил крышу, и крикнуть предостерегающе: «Эгей, поменьше делайте ершей!»

Тетка Варвара забежала к нам на минутку и похвалила Наташу, начавшую особенно старательно прилаживать камышовые снопики к стропилам. Но тут же она сказала такое, что я чуть было не свалился с крыши:

— Хорошо крой хату, Наташка, может, и тебе придется тут жить!

— Все может случиться… — прибавил Гриша смеясь.

Ну и вспылил я… Что это они, будто сговорились?

Я не собираюсь жениться на Наташе… Вот еще..

Но разве я мог высказать это вслух? Я только кипел и убеждал самого себя, что этого никогда не случится. Да она мне вовсе и не нравится. Ведь Наташа-то и на девушку мало похожа. Носит какую-то мужскую шапку, под которой полностью умещаются ее короткие косички. По-прежнему одета в солдатский ватник и сшитую из грубого сукна юбку; на ногах — старые кирзовые сапоги. (Так одели и обули ее в партизанском отряде.)

Мне, по правде сказать, больно было смотреть на нее. Раньше я ломал голову над тем, где раздобыть ей шелку на блузку и хорошей шерсти на пальто. Но теперь мне хотелось самого себя убедить, что эта девушка мало чем отличается от своего брата Степы. Это было несправедливо. Ведь она — при любых условиях — старательно умывалась, причесывалась… Еще там, в землянке, тетка Варвара называла ее «чистюлей». По утрам было приятно смотреть на ее круглое личико, освещенное большими голубыми глазами, словно двумя фонариками. (Эти светлые глаза с длинными ресницами как-то особенно выделялись на ее смуглом лице.)

Гриша отлично видел, что я сконфузился, но еще подлил масла в огонь:

— Да если б мне не на фронт… Я бы и сам на такой девушке женился. Девушка-то, что надо! Пожалуй, ты, Андрей, и недостоин ее. Ты только погляди: она же — огонь!

Наташа продолжала работать, не оглядываясь, словно ее и не касались все эти реплики.

А вечером она боялась посмотреть на меня. И мне было как-то не по себе. Впрочем, не решаясь глядеть ей прямо в глаза, я теперь чаще посматривал на нее украдкой. И, честное слово, я впервые начал замечать, что она, в сущности, хорошенькая. Но, боже мой, как портит ее эта партизанская одежда, обувь…

Степа, этот удивительно смелый и смышленый паренек, стал относиться ко мне так, будто я и в самом деле уже породнился с ним. Он порой обнимал меня, развязно говорил: «Ты, брат, не думай, что я маленький». Или: «Ну, братуха, пойдем к Полевому».

«Брат… братуха…» И вообще — панибратство какое-то… В присутствии взрослых я просто не переносил этого… А он, как назло, всюду подчеркивал, что мы, дескать, «равные», потому что вместе партизанили.

Даже Наташа это заметила и решила урезонить брата:

— Если ты будешь так вести себя, Степа, придется мне с тобой в Яруги переехать…

Кажется, это испугало его.

Все напряженно ждали Настю Максименко. И больше всех волновалась Наташа. Я только теперь узнал, что она кое-что смыслит в животноводстве и ветеринарии. Вместе со Степой и другими ребятами она занялась лечением покрытых коростой трофейных лошадей. (Они окуривали их серой, обмывали зеленым мылом.)

Она (радовалась, рассказывая матери о том, как постепенно пополняется колхозное поголовье!

Теперь должны были пригнать в колхоз большое стадо коров.

Поздно вечером я приходил в дом тетки Варвары. Коптилка слабо освещала стены, украшенные вырезанными из газет картинками. За окнами все еще не утихал говор; скрипел колодезный журавль, позвякивала сбруя. Как-то еще несмело звучала песня. Вдруг на мгновение все звуки заглушал паровозный гудок. И казалось, что в Сороках никогда не было войны, что за окнами тянутся во все концы села знакомые с детства колхозные постройки; живет и весело шумит двор, заполненный тракторами, сеялками, комбайнами… Возвышается силосная башня над бесконечно длинным коровником. Неумолчно шелестит жестью и лопочет ветряной двигатель… Горят на столбах яркие электрические фонари…