Серебряный блеск Лысой горы
Шрифт:
В конце концов ее жалостливость сломала ей шею. Она вышла за него, а потом присмотрелась: вялый, тихонький, обыкновенный чабан, не жди от него геройства! В это время неожиданно на горизонте появился Шербек. Изящный, стройный — сокол, а не парень! Кто из женщин не заглядится на него! Мухаббат взяло озорство. «Что мне терять?» — подумала она — и закинула удочку. Нет, не попался. Разве чужая любовь может стать твоей любовью! Это сразу поняла Мухаббат. Так в чем же ее вина? От кого исходят эти сплетни? «А что сейчас с Кузыбаем? — вдруг подумала Мухаббат. — Бедняжка, теперь дадут не меньше двух, а может, и десять лет... — Сердце у Мухаббат сжалось, когда она подсчитала, какой это долгий срок — десять лет. Стало очень жалко Кузыбая. — Вырос сиротой... — шмыгнула она носом. — Все я, я виновата, я, я!! Может, поехать следом в райцентр? Попробовать зайти в милицию, прокуратуру, а потом, если понадобится, поехать в область, даже в центр. Просить, умолять до тех пор, пока не освободят Кузыбая...»
Всю ночь Мухаббат думала, строила планы. На рассвете встала с постели. Оделась. Когда, захватив необходимые вещи, вышла во двор, повстречалась с матерью, которая шла от коровника с ведром воды в руках.
— Куда? — остановила мать. — Бесполезное дело! Никто твоего Кузыбая не простит, пока не простит Шербек. У дурного всегда одна выходка лишняя. Вот теперь из-за одного все ходят! Отец, наверно, пойдет. Зачем тебе идти!
«И правда, — подумала Мухаббат. — Если Шербек не простит, разве другие простят? Может, пойти к Шербеку? Ой, с какими глазами она к нему пойдет? Скажет: мол, муж мой в порыве ревности порезал вас, простите его? А что скажут те, кто увидит?»
Мухаббат бросило в жар. В этот момент мать заорала:
— Эй, ты что стоишь как обалделая!
Мухаббат обиделась. Первый раз в жизни нехорошо подумала о матери: «Бедного Кузыбая, как могла, унижала в моих глазах, поэтому и отношения у нас испортились. И даже в такой момент не устает поносить его!»
Мухаббат вернулась в комнату, собрала свои вещи, завязала в узел. Решительно поставила узел на голову и вышла из дома, хлопнув калиткой.
Зашив рану, Шербека положили в узенькую двухкоечную палату. То ли от сильного запаха йода, спирта и еще каких-то медикаментов, то ли от потери крови у Шербека закружилась голова, ему стало плохо. Когда он, растянувшись на кровати, закрыл глаза, кто-то проговорил совсем рядом:«Беспечность никогда к добру не приводит». Эти слова, произнесенные вполголоса, показались ему громоподобными. Он поднял голову с подушки и поглядел на соседнюю кровать. Когда его привели сюда, перед глазами все плыло, и он даже не заметил, что на соседней койке кто-то лежит.
Теперь он понял, что его положили в палату с Ходжабековым. Узнать бывшего председателя можно было только по голосу да еще по секирообразным усам, торчавшим из-под марлевых повязок, закрывавших лицо. В его глубоко запавших, неподвижных глазах мелькнуло что-то вроде иронии.
— Когда здоров... живешь как кошка с собакой, — сказал Ходжабеков слабым голосом.
— Уже выздоравливаете? — спросил Шербек.
— Думаю пока не выздоравливать... Здесь все же спокойнее.
«На что он намекает?» — подумал Шербек.
— Вот мы с вами... лежим в этой маленькой комнате... словно в могиле... — начал Ходжабеков, делая передышку после каждого слова.
«Кажется, начинается какая-то мистика. Послушаем дальше», — подумал Шербек.
— ...Помните, когда вы вступали в партию, рекомендацию давал я... Молодой... Наш местный кадр... Социальное происхождение чистое... Думал: пусть крепнет, растет... Да, товарищ Кучкаров, именно так... Я вам хорошее... А вы...
Кровать Шербека заскрипела. Он с трудом поднял голову и снова опустил на подушку:
«Терпение, терпение... Что он хочет от меня?»
— ...Если говорить по-материалистически, материальный мир... этот мир, богатство останутся после всех нас... Раз так, что мы с вами в этом мире не поделили? Отцовское наследство? Единение... нужно единение, товарищ Кучкаров. И сила нашей партии...
Тут уж Шербек не сдержался:
— Мы с вами никогда не объединимся. Никогда!
Ходжабеков умолк. Долго глядел в потолок, и, наконец, произнес:
— Я вас здорово обидел... извините...
— Это не обида, которую можно простить! — Забыв про рану, Шербек поднялся и сел на край кровати. Он весь дрожал. — Вы говорите, что нам делить? Есть что делить! Вы в течение двух-трех лет, когда были председателем в «Аксае», только и знали, что произносить речи: сделаем вот так, сделаем вот эдак. Из вас так и лилось рекой, что аксайцы все живут в распрекраснейших домах, сытые, кругом благосостояние, не знают, что такое недостаток, что такое нужда. Обещали везде, говорили, но не исполняли, а встали на путь очковтирательства: если не выполнялся план по молоку, то скупали у колхозников сливочное масло и сдавали государству, не выполнен план по яйцу — ходили по домам и собирали яйца. А помните, как вы выполнили план по скоту? Вы любили хвалиться новинками, которые якобы ввели в колхозе. Однажды, заперев дойных коров в хлеве, вы дали рапорт, что перешли на прогрессивный метод дойки. А утром следующего дня после рапорта коровы, дававшие по десять литров, стали давать по пять, а дававшие по пять литров — по два с половиной.
Вы знаете, во сколько обошелся колхозу и колхозникам ваш авторитет, приобретенный таким путем? Разве я могу простить эти ваши преступления! Напомнили, что дали рекомендацию для вступления в партию. И рекомендацию-то вы дали не от чистого сердца, а с корыстной целью: мол, не забудет, когда-нибудь будет опорой мне. Когда же, думая о благе колхоза, чуть-чуть ущемив ваши интересы, я стал работать, вы опутали меня разными сплетнями и подозрениями, хотели утопить в этом болоте. А теперь советуете: нужно, мол, единение! Стыдитесь!
Шербек кое-как набросил на себя одежду и, несмотря на то, что было далеко за полночь и на дворе стоял трескучий мороз, ушел из больницы, даже не попрощавшись.
Глава двенадцатая
Рана Шербека сильно зудит, только ночью становится немного легче. Акрам пришел, посмотрел и сказал: «Через день-два можем снимать швы». Шербек и сам чувствовал, что рана заживает, но была другая рана, которая мучила его гораздо больше, — то, что Нигора обходит его за семь верст. Если Нигора и ее отец не верят в его чистоту, кто же тогда поверит? Как ему теперь оправдать себя? Эх, Мухаббат, Мухаббат! Поняла ли она, к чему привело ее озорство? Ей ведь тоже сейчас нелегко, а может быть, даже тяжелее, чем ему, ведь женщину клевета ранит еще больнее.
Как-то утром, когда Шербек, закрывшись в комнате, предавался этим грустным размышлениям, прибежал Мансур. Позабыв прикрыть дверь, он выпалил:
— Гололедица !
— Гололедица?! — Шербек с ужасом взглянул на Мансура.
Гололедица... Шербек хорошо знает, какое большое бедствие означает это слово. У подножья горы единственная кошара... Земля черная, крепкая... как камень от холода... Там и здесь лежат трупы подохших овец... Оперевшись на посох, погруженный в мрачные мысли, одиноко стонет чабан... Шербек видел эту картину в пятьдесят первом году. И сейчас она стоит перед глазами. В тот год из-за гололедицы погибло несметное число овец.
Его личное несчастье — пустяк по сравнению с этой огромной бедой. Он торопливо принялся одеваться.
Когда Шербек, обжигая плетью коня, подлетел к загону Суванджана, ближе других расположенного к кишлаку, здесь были уже и ветфельдшер, и Назаров, и Саидгази. С десяток овец лежали мертвыми, столько же издыхало. Суванджан, растерянный, ходил от одной овцы к другой. Поднимал им головы, заглядывал в угасающие глаза.
— Неужели гололедица? — произнес Шербек, как бы разговаривая сам с собой.