Шерли
Шрифт:
Однажды, дождавшись, когда сиделка выйдет, Мур пожаловался хирургу, что дама пьет как сапожник.
– Уважаемый сэр, таковы все сиделки, – усмехнулся тот. – Впрочем, у Хосфолл есть одно неоспоримое достоинство: пьяная ли, трезвая, она не забывает выполнить все мои распоряжения.
Так миновала осень; туманы и дожди перестали рыдать над Англией, холодные ветры унесли их прочь. За ноябрем пришла зима, чистая и трескучая. Тихий день сменился кристальными сумерками. Пейзаж окрасился в цвета Северного полюса: все вокруг засверкало пуще драгоценных камней белым, лиловым или бледно-зеленым. Холмы стали сиреневыми, заходящее солнце – багряно-красным, небо покрылось серебристой льдистой коркой, и на нем выступили звезды – не золотые, как всегда, а тоже серебряные, – на землю легли серые, или лазурные, или зеленоватые тени, прозрачные и глубокие.
Однако что это мелькает там, среди деревьев, давно уже не зеленых и даже не пурпурных, что это темное движется в сером лесу? Это мальчик, ученик из Брайрфилдской средней школы! Отчего-то он отстал от спешащих домой товарищей, бредет теперь в поисках знакомого дерева, растущего на мшистом холмике, где так удобно сидеть. Но зачем? Что ему тут делать? Холодает, время близится к ночи!
И вот мальчик садится. О чем он думает? Может, чувствует невинную красоту природы, что раскрылась ему этим вечером? Или любуется жемчужно-белой луной, которая глядит сквозь голые ветви?
Сложно понять… Мальчик тих, и лицо его непроницаемо. Он словно бы нацепил маску, чтобы скрыть мысли и переживания. Для своих лет (а ему не более пятнадцати) он высок и весьма непривлекателен, однако не сутулит по-рабски плечи – напротив, расправляет спину, будто бы ожидая вызова и возможности дать отпор. Мудрые учителя наверняка предпочитают с ним не спорить. Ломать его волю силой бесполезно, льстить и угождать – еще более опасно. Проще предоставить юношу самому себе; лучшим для него наставником станет время.
Надо сказать, что Мартин Йорк поэзию всячески презирал. Заговорите с ним о чувствах – и в ответ услышите язвительную насмешку. И все же зачем-то он пришел сюда – блуждает теперь в одиночестве, выжидая, когда величественная природа раскроет его пристальному взгляду книгу своих безмолвных торжественных стихов.
Вот Мартин садится и достает из ранца томик – не латинский словарь, отнюдь, а сборник запретных сказок. Угасающего света еще хватает для зорких юных глаз, а вскоре, через час, восстанет и луна – ее тусклое сияние уже понемногу заливает поляну. Мартин открывает книгу, и воображение уносит его в дальние горы: суровые, пустынные, лишенные красок. На ветру звонят колокола, и из густого тумана возникает яркое видение – дама в зеленом одеянии на белоснежном скакуне. Он ясно различает перед собой ее платье, драгоценности, сбрую на коне… Дама произносит чарующие слова – и отныне он, скованный заклятием, должен следовать за ней в сказочную страну…
Вторая легенда уводит нашего героя на побережье. Грохочут воды, разбиваясь о крепкий утес. Льет дождь, бушует ветер. Гряда черных острых скал клином вонзается в море, а над ней, внизу, повсюду мечутся, взлетают, толкаются и сыплют снежными брызгами волны. По вершине скалы пробирается одинокий путник. Он идет, осторожно ступая по склизким водорослям, вглядывается в бездну, где в пучине изумрудно-чистой воды колышутся гигантские травы странных причудливых форм – на земле таких не сыскать, – а под змеевидными стеблями лежат груды сокровищ: зеленых, лиловых, жемчужных ракушек… Вдруг слышен крик! Путник оборачивается и видит на самой вершине рифа высокий белый силуэт, сотканный из водяных брызг: прозрачный, трепетный, леденящий душу. И он не один, нет! Вот другой, третий, десятый – и на скале толпится уже целое сонмище пенных женщин, бледных призрачных нереид.
Кто-то идет! Скорее захлопнуть книгу и спрятать в сумку. Мартин прислушивается. Вот опять шуршит мертвый лист на лесной тропе. Мартин оглядывается. Через мгновение из-за деревьев выступает женщина. Это леди в темных шелках и под вуалью. Что делать ей здесь, в лесу, где бродят деревенские девушки по грибы и орехи? Дама приближается, и Мартин видит, что она не уродливая старуха. Напротив, нежданная гостья молодая, и черты лица под тонкой завесой вуали не лишены изящества и красоты. Странно, почему он прежде считал эту особу дурнушкой?
Она проходит мимо, ничего не сказав. Впрочем, Мартин не удивлен. Все женщины – спесивые кривляки, а Каролина Хелстоун – самая тщеславная кукла на свете. Однако не успела эта мысль пронестись у него в голове, как леди, отошедшая уже на пару шагов, возвращается, приподнимает вуаль и, взглянув на Мартина, тихо спрашивает:
– Простите, вы же сын мистера Йорка?
Посмей кто сказать, что при этих словах Мартин Йорк залился румянцем, он бы усмехнулся наглецу в лицо. Однако юноша действительно побагровел пуще свеклы.
– Да, – буркнул он, чтобы скрыть смущение.
Что вообще ей понадобилось?
– Вы, кажется, Мартин?
Девушка не могла придумать фразы удачнее. Простая реплика, безыскусная, робко произнесенная, прозвучала для мальчика слаще музыки.
Мартин был очень себялюбив, поэтому ему пришлось по душе, что дама не спутала его с братьями. Кроме того, как и отец, он не терпел церемоний и предпочитал простое обращение по имени. Вздумай девушка назвать его мистером или мастером, навсегда утратила бы его благосклонность. Впрочем, прояви она снисходительную фамильярность, это оказалось бы еще хуже, а вот смущенное застенчивое «вы» прозвучало из ее уст совершенно уместно.
– Да, я Мартин, – ответил он.
– Как поживают ваши родители?
Хорошо, что она не назвала их матерью и отцом! Это бы все испортило!
– И Роза с Джесси? – добавила Каролина.
– Все здравствуют.
– А моя кузина Гортензия еще в Брайрменсе?
– Да.
Мартин скорчил гримасу и застонал. Леди тоже смущенно улыбнулась: вероятно, понимала, какой видят Гортензию младшие Йорки.
– Ваша мама живет с ней в согласии?
– Они вдвоем так дружно бранят слуг, что ладят лучше сестер.
– Нынче холодно, не находите?
– А почему вы гуляете так поздно?
– Увы, я заплутала в этом лесу…
Наконец-то Мартину выпал шанс разразиться саркастичным смешком.
– Надо же, заплутать в дремучих лесах близ Брайрменса! Боюсь, вам в жизни не сыскать обратной дороги.
– Я никогда не бывала здесь прежде, и, кажется, забрела в чужие земли. Если хотите, Мартин, можете обо мне донести, пусть с меня возьмут штраф. Это ведь земли вашего отца?
– Да, насколько мне известно. Ладно, раз вы столь беспомощны, что сумели заблудиться, так и быть – выведу вас на верный путь.
– Не утруждайтесь, я уже нашла тропку и выберусь сама. Скажите, Мартин, а как здоровье мистера Мура? – вдруг добавила она.
До Мартина доходили кое-какие сплетни. Было бы забавно убедиться, правдивы ли они.
– Увы, дни его сочтены. Хирург бессилен. Сказал, надежды более не осталось…
Каролина откинула вуаль и заглянула ему в лицо:
– Не осталось?
– Да. Все из-за женщин – моей матери и прочих. Они плохо затянули Муру повязки, и тот истек кровью. Без них, может, и выздоровел бы. Слышал, их вот-вот арестуют, приговорят и сошлют в Австралию или еще куда подальше.