Чтение онлайн

Ей хотелось бы сказать, что с подругой, а еще лучше — со своим собственным парнем…

— С родителями. — Боже, как глупо это звучит!

— Вот здорово. Надеюсь, вам понравится. Слушай… — У него серая, с очень длинной кисточкой шапка. — Я позвоню после, можно?

Андреа чувствует, что кивает — выходит как бы само собой…

— Кстати, счастливого Рождества.

— Да, счастливого Рождества.

Андреа спешит через железную дорогу, домой в Фольхаген. Почти бежит: ведь она так спешит, так спешит! Бежит и думает: «Пусть Новый год не наступит после Рождества, после Мадейры — не наступит никогда, пусть самолет упадет, пусть я попаду под машину, пусть меня вышлют из страны, положат в больницу, запрут на замок. Этот проклятый машинальный кивок — ведь на самом деле я не хочу!»

Он не позвонит.

Андреа проглатывает суп, когда на часах лишь половина четвертого, берет кусок утреннего хлеба (сплошь из грубых волокон) плюс шоколадку, трид цатиграммовый батончик, который она в каком-то помутнении рассудка прихватила в киоске. Это уже слишком. Жевать украдкой в больнице — это еще ничего, но сейчас… Теперь она одна, и в ее планах были только суп и капуста. Больше ничего. Ничего такого. Никакого шоколада, от которого потом нужно как можно скорее избавляться. Андреа садится на корточки перед унитазом и вскоре видит перед собой шоколад, цельнозерновой хлеб и грибной суп — можно наконец спокойно вздохнуть. Смыть, сполоснуть рот мятной водой, посмотреться в зеркало. Он передумает. Пусть никогда не наступает Новый год, потому что я не могу ждать, чувствовать себя дурой, ожидая того, что не произойдет. Даже не надейся, Каспер. Я не собираюсь тебе верить.

И вот наступает Рождество.

Все те же запахи: апельсины и кориандр, хлебцы и ветчина. К ним примешиваются и другие, более мягкие. Яблочный салат, паштет из красно-кочанной капусты, вегетарианские булочки и нежирные соусы, которые ест только Лувиса. «М-м, как вкусно, Андреа!» Коробки с шоколадом открываются в тишине, в ворохе оберточной бумаги; лица вокруг виновато уплетают шоколад, смущенно утирая уголки губ. Лица следующие: Лувиса — мама, Карл — папа, Лина-Сага — старшая сестра, София — бабушка, Арвид — дедушка. Все они постоянно косятся на Андреа как бы исподтишка, словно стараясь спрятать взгляды под оберточной бумагой. Андреа выходит из гостиной, где стоит украшенная подобранными по цвету игрушками елка, уходит, и никто не обращает на нее внимания; она идет в спальню. Лежит в объятиях воспоминаний, уже расколдованных, но еще вгрызающихся в нее, словно белые кролики, выныривающие из глубоких черных шляп, и на самом деле ей хочется просто спать. В своей комнате, в доме у замерзшего озера. Все не как всегда. Теперь комната Андреа — что-то вроде кабинета. Письменный стол и никаких темно-зеленых обоев. Хорошо. Новое, под которым скрывается старое. Лувиса украсила комнату вечноцветущими растениями и лавандовыми свечами, которые должны успокаивать. Она меняет белье, как в гостинице, спрашивает, не принести ли завтрак в постель, — Андреа, может, и хотелось бы, но она отказывается. Больничный распорядок больше не действует, каким бы важным он ни был. Так легко убрать и то, и это, и вот уже ничего не осталось. Лувиса стучит в дверь и спрашивает, можно ли войти. Можно. Она садится на край кровати, гладит Андреа по спине, по ногам; Андреа убирает ее руку и говорит, что Лувиса, конечно, может остаться и посидеть, но ведь у нее так много дел, а Андреа — ничто, ее и не видно почти, сколько бы разноцветных бус она на себя ни повесила. Меня видно, я есть? Погладь меня по лбу, как маленькую.

— Как ты? — Лувиса снова гладит ноги Андреа, но потом, опомнившись, отодвигается с извинениями. Постель все та же. Она мягкая, словно семь перин, но внутри нее что-то жесткое. Постель — как улыбка Лувисы.

— Я просто устала. — Андреа превращается в одну сплошную спину, утыкается носом в стену. За Дверью — Остальные, они думают о ней: странная, скучная, слишком худая Андреа, которая не дает им с удовольствием выбрать любимую шоколадную конфету, сосать ее, наслаждаться.

— Они же видят, что тебе нехорошо, — говорит Лувиса, — они понимают, что тебе надо отдохнуть.

Но Андреа ведь не потому ушла! Мне кажется, что они больше не любят меня… Вы больше не любите меня, мама?

Она слушает дыхание Лувисы. Хочет, чтобы та осталась с ней.

— Я хочу побыть одна.

— Да, конечно, прости. Не буду мешать тебе спать.

Андреа чувствует ком в горле, но слезы не выходят наружу. Застряли. Она встает. Сидит и смотрит в окно. Одно и то же окно, один и тот же вид вот уже сколько лет. «Но внутри все меняется, — думает она. — Знали бы они… Все жители этого города, воображавшие, что знают меня. Считавшие, что Андреа не хочет жить — ведь так им казалось. Что уж тут скрывать.» Она принимает таблетку снотворного под названием «Имован».

На следующий день Андреа едет домой. Домой, к свежевыкрашенным желтым стенам на кухне, праздновать Новый год, опустив жалюзи, с маленьким белым «Имованом» и тарелкой нашинкованной капусты. Она сидит в десяти метрах от Вечеринки, поднимает бокал с минеральной водой, принимает таблетку, желает Луковому Медвежонку счастливого Нового года.

Она могла бы отправиться на Вечеринку — конечно, могла бы, ведь ее кто-то приглашал. Какой-то парень, с которым она как-то раз трахалась, еще до того как заболела и почти ко всему потеряла интерес. Он живет напротив, у него ядовито-зеленая лампа, а на кухне кресла из кинозала. Несколько дней назад он пригласил ее на чай. «Боже, как ты похудела… — С восхищенной улыбкой (можно потрогать?). — Ты красивая, как всегда». Хотел, чтобы она повернулась. Повернись, Андреа! И Андреа поворачивается. Тридцатипятикилограммовая вертушка с украшениями из ребер. Он налил ей чаю с пряностями, который она спешно выпила, потому что голос стал каким-то странным: словно доносился из стен или с потолка, не ее голос. И уже на самом пороге, когда она почти вырвалась, он сказал: «Кстати, приходи на новогоднюю вечеринку, будет очень здорово».

Андреа ответила, что ей не хочется. Что у нее есть другие дела. Что она бы с удовольствием, но лучше в другой раз, и спасибо за чай.

На Мадейре так хорошо видны лопатки Андреа. Особенно они заметны на фотографиях, уже после, а здесь и сейчас она — веселая Андреа в шапке с ушками, над которой смеются Карл и Лувиса. Они едут к вершине какой-то горы, где в бревенчатом ресторане под потолком висят туши. Карл ест, Лувиса спрашивает, есть ли томатный суп для Андреа, но нет: есть только кровавое мясо и жаренная в масле рыба. Карл ест, а Лувиса смотрит на Андреа. Что она видит? Андреа уткнулась в меню, блуждает по нему взглядом, водит пальцем. Лувиса склоняется над ней. Подсказывает:

— А устрицы, Андреа? В них же нет калорий.

— Но к ним наверняка подают какой-нибудь соус, в котором есть сливки.

— Я могу спросить, если хочешь, — говорит Лувиса. Она почти не прикасалась к своей еде, которая вот-вот остынет.

— Не нужно, — шипит в ответ Андреа, — я потом что-нибудь съем.

Она косится на туши под потолком. Ждет, когда закапает кровь. Поглядывает на Карла. Вот он сидит. Вот сидит ее папа. Сосредоточенно и, как всегда, медленно ест. Между ними — Лувиса.

Но в большинстве ресторанов подают томатный суп, а в магазине возле гостиницы продается больничный хлеб с льняными зернами. Есть медленно, не прихлебывать. Еда имеет и вкус, и запах — наверняка имеет. Андреа смотрит на жирные бифштексы, которые ест Карл, и на Лувису, которая ковыряет вилкой овощи. Пьет много чашек черного кофе.

— Sugar, se'norita? [8]

— Не-а.

На машине в горы: попытаться увидеть то, что все вокруг называют красивым. Но видеть только горы, леса, странные цветы. Видеть Лувису и Карла, видеть расстояние между ними и еще неуклюжую Андреа посередине. Недовольную, капризную и равнодушную. И цвета она тоже не видит, хотя Лувиса и повторяет: «Смотри, какой красный, Андреа!» — или видит лишь оттенки, как в кино, и к ним нельзя прикоснуться.

Ей хочется гулять в одиночку по жаре, идти далеко, подниматься по всем склонам до одышки.

— Я пойду с тобой. — Лувиса между Андреа и дверью вдруг начинает плакать. Лувиса так редко плачет. — Пожалуйста, Андреа! — всхлипывает она, и Андреа кажется, что Лувиса вот-вот упадет на колени, молитвенно сложив руки. — Не ходи одна, ты такая худая, с тобой ведь может что-нибудь случиться… — Андреа отпихивает ее в сторону и выбегает; медленно спускается к воде, к морю. Там дует ветерок. Темнокожий мужчина улыбается ей, заигрывая, и Андреа верит, что красива, никогда прежде не бывала так красива. Ей стыдно. Стыдно так думать и совестно, что толкнула Лувису. Единственное чувство — стыд. И еще — Карл: она отворачивается всякий раз, когда Карл смотрит на нее, и он тоже отворачивается, стоит ей взглянуть на Карла. Маленькая комната в гостинице — и все-таки я далеко от тебя, и мне стыдно. Она бежит вверх по склону, бежит до одышки и действительно хочет моря, и запаха водорослей, и благодатной жары, и чтобы Лувиса была не слишком близко и не слишком далеко, и чтобы можно было почувствовать объятия Карла. Не просто суп за супом и кофе чашка за чашкой.

Они с Карлом молча идут вдоль левад. До земли далеко. Левады узкие. Иногда тела касаются друг друга: ощутимое прикосновение.

Неделя проходит быстро, почти как любая другая неделя. Карл сидит рядом с Андреа: она смотрит на остров, который становится все меньше и меньше. Она думает об акулах, о той ненастоящей акуле из голливудского фильма, который Карл привез из Калифорнии. Андреа хотелось смотреть его снова и снова. Акула выпрыгивает из воды, сбивает с ног рыбака и бросается на зрителей. На экране капли. Звуков не слышно. Знать бы, вскрикнул Карл или нет, а может быть, засмеялся? Или просто остался спокоен? Ей вдруг так хочется положить голову ему на плечо, лечь к нему на колени. Отдохнуть. Но она сидит прямо, отвернувшись, смотрит в иллюминатор и видит, как земля становится меньше, меньше и меньше…