Чтение онлайн

Обдумывая на обратном пути разговор с ротным, Павел терзался угрызениями совести. Меньше всего он хотел причинить неприятность Ульянцеву, которого искренне уважал. Но постепенно чувство вины перед ним сменилось глухим раздражением: хоть бы отматерил, накричал, что ли, — не так бы скверно на душе было. Все-таки мужской разговор. А то как с провинившимся школяром душеспасительную беседу провел. Благородством усовестил.

Думать так об Ульянцеве было несправедливо, Павел это сознавал, и потому раздражение его росло, обещая отравить настроение на весь день.

По счастью, через час штрафные роты были выстроены по тревоге, батальон получил приказ выступить на передовую. За время многочасового марша, который проходил по бездорожью, напрямую через поля и перелески, Павел отвлекся от тяготивших дум, на их место пришли другие, и он вообще перестал вспоминать о неприятном эпизоде.

Занимали вторую линию обороны на участке, вытянувшемся вдоль кромки незасеянного поля. Сооружали ее по всем правилам инженерной науки, но до конца начатого не довели. Многое осталось незавершенным, и штрафники, едва разместившись и передохнув, приступили к работам. Углубляли до полного роста траншеи, копали добавочные блиндажи, укрепляли пулеметные гнезда, маскировали брустверы свежим дерном.

Работали споро, без понуждения. Это не на тактических учениях землю в поле перекидывать — фронт рядом. Лето в разгаре, а немец молчит. Неспроста…

Как ни говори, а вторая линия — далеко не передовая. Ни стрельбы, ни бомбежки. Размагнитились штрафники от сытой, спокойной жизни. За воздухом и то перестали наблюдать. Пост ВНОС был только для видимости. Заберутся солдаты в ячейку наблюдателя и лежат подремывают да байки травят. Тихо в небе. Раза два-три за день пройдут стороной самолеты, но свои. Привыкли к ним. Тревоги не подают.

За десять дней, что стояли на новых позициях, только однажды фашистская авиация о себе напомнила. Как-то в разгар работ, когда тесно в траншеях от солдат было, вывалилась из туч пара «мессеров», сыпанула свинцом вдоль линии окопов. Но успели штрафники рассыпаться по блиндажам, щелям и укрытиям. Белью, что выстиранным на траве сохло, запас фашистских пуль достался. Во втором взводе кожух у станкового пулемета пробило, вода из него вытекла.

Но потери в батальоне были, хотя и не от вражеской авиации. В моду у штрафников самодельные стаканчики из сорокапятимиллиметровых гильз вошли. Найдет солдат гильзу, обпилит края, пробьет сбоку отверстие, закрепит на цепочке от немецкой протирки — и носит на поясе. Протирки эти в ходу были: и пистолеты на них крепили, и котелки над кострами вешали.

Один из необстрелянных штрафников, желая обзавестись стаканчиком, нашел немецкую противотанковую мину — взрыватель у нее медный, по форме подходящий — и втихаря притащил ее в землянку, припрятал от товарищей. Ночью разбирать стал…

Наутро штабной писарь занес пять фамилий штрафников в графу невосполнимых потерь. Но случай этот был единичным.

Передний край, похоже, тоже жил устоявшейся, обычной для позиционного противостояния жизнью. На отдельных участках проходили незначительные стычки, перестрелки, возникали короткие артдуэли. Ночами проводились поиски, разведка боем. Обоюдные. И внешне, из солдатского окопа, обстановка на фронте казалась вполне спокойной, хоть и несколько странной.

Нагнетание тревоги и нервозности ощущалось в другом, и штрафники особо почувствовали это в последних числах месяца — в том, что ежедневно во второй линии стало появляться большое армейское начальство. Солдатской шинелью, накинутой поверх генеральского обмундирования, внимательного глаза не обманешь. «Чужого» офицера сразу приметят, обглядят.

Да и новые части каждую ночь прибывают. Стрелки на пополнение передового края выдвигаются. На правом фланге артиллеристы обосновались, восьмидесятипятимиллиметровые орудия замаскировали. Сразу за позициями штрафников зенитчики со своим хозяйствам расположились. Связисты повсюду снуют, новые линии полевых телефонов тянут. И главное — дня не проходит, чтобы танковые командиры разведку местности не проводили. Одни проведут — другие на смену являются.

По всему чувствовалось, что особо на этом участке танков немецких ждут. Не случайно в этот период и в штрафном батальоне специальную, одиннадцатую, роту организовали — пэтээровскую. Со всех подразделений в нее бронебойщиков собрали и вооружили противотанковыми ружьями.

По батальону пошли гулять слухи, что у немцев появились будто бы какие-то сверхмощные тяжелые танки, которые они пустят на этом участке. Броня у них якобы непробиваемая, и потому бронебойщиков специально обучают, какие места у них наиболее уязвимые, чтоб наверняка били. Павел слухам значения не придавал. Какого только солдатского трепа о секретном фашистском оружии по окопам не ходило. И о лучах смерти разговоры велись, о бомбах невероятной силы рассказывали. В свое время о шестиствольном миномете всяких небылиц немало было, а на поверку вышло — ничего особенного, ни в какое сравнение с нашей «катюшей» не идет.

Однако Ульянцев, собрав взводных, предупредил, что, по сведениям, имеющимся в штабе батальона, новые тяжелые танки у фашистов действительно появились и что очень вероятно их использование на направлении, обороняемом штрафниками. Поэтому подступы к окопам густо минируются, а взводам в достатке распределяются противотанковые гранаты.

Чьего ждать наступления — нашего или немецкого — ротный сказать не мог. Но чье-то начаться вскоре должно было. Это сомнений не вызывало.

Военный совет Шестой гвардейской армии распространил в частях и подразделениях обращение, в котором, признавая необычную суровость предстоящих боев с фашистами, призывал солдат к стойкости и героизму. Смысл обращения, как его понял Павел, сводился к тому, что здесь, на курско-белгородской земле, как и под Сталинградом, должны быть сорваны и похоронены крупные стратегические замыслы противника. Следом появился приказ командования и по штрафному батальону. Обращаясь к штрафникам, Балтус писал:

«Настал день, когда вы, советские люди, сможете полностью искупить свою вину перед Родиной, партией и народом и навсегда забыть о позорном пятне. От вас требуется одно: где прикажут — бить и гнать ненавистных оккупантов. А если скажут обороняться — стоять насмерть, превратить свои рубежи обороны в могилу для фашистов. Выражаю уверенность, что поставленная перед батальоном задача будет с честью выполнена. Проявившие смелость и отвагу будут немедленно представлены к снятию судимости и восстановлению в прежних воинских званиях».

Приказ как приказ, если б не заключительные строки. Не только Павлу, но и многим другим штрафникам они пошире дверь в новую жизнь приоткрывали. На что Махтуров, скрытный и скупой на чувства, и тот зажегся. Никогда раньше не доводилось Павлу видеть его в таком откровенно радостном возбуждении.

— Ну, братцы, третья попытка последняя: или — или! — приподнято говорил он Шведову и Гайко. — Либо снова три звезды на погоны, либо одну, над общей ямой! Серединки у меня не бывает. А если жив останусь, глядишь, к званию и орден верну. Заслужу. А как получать — к самому наркому обращусь, попрошу старый возвратить. А что? Не все ли равно, новый дать или прежний вернуть? Как думаешь, Станислав, возможно такое?