Чтение онлайн

— Ну, что ты нам на сей раз покажешь? — повернулся Василий Васильевич к Павлу Степановичу, и концы пояса тонкими ручками метнулись, как бы желая схватить Козелкова, но сил им недоставало, и они сломленно упали вниз.

— Что я могу вам показать, Василь Василич? — ответил Павел Степанович скромно. — Вы тут все не хуже меня знаете.

— Ты мне это брось, понимаешь. Я ведь знаю тебя. Он ведь в армии генералов встречал, — подмигнул Василий Васильевич всей судейской. — Так что казанскую сироту нам не строй, этот номер у нас не пройдет, не пропустим, а? — повернулся он к Петру Свиридовичу, и тот с готовностью развел руками: само собой.

Павел Степанович нахмурился. Никаких генералов он не встречал. Он, конечно, знает, как генералов в армии встречают, но это к нему никакого отношения не имеет. Он еще глубже нахмурился, потянул рукава кителя, прихватив их края кончиками пальцев, точно готовился достойное что-то ответить этому человеку, но дисциплина, привычка к ней, взяли верх. Какое-то быстрое, решительное перестроение произошло в его душе, и результат этого перестроения удивил его самого.

— В первом заезде, — сказал он вдруг с нарочитой, почти театральной строгостью, — ничего не покажу.

— Так! — крякнул весело Василий Васильевич. — А во втором? — забегал он глазками по лицу Павла Степановича с предвкушением забавной игры. — Что во втором будет?

— Во втором? — Павел Степанович как бы задумался на секунду, посмотрел в потолок, потом себе под ноги. — Во втором тоже ничего.

— Ты смотри! — совсем по-детски, с радостным удовлетворением хохотнул Василий Васильевич. — А? А?! — поворачивался он теперь то в одну, то в другую сторону. Все удивлялись и улыбались. Впрочем, были и такие, которые молчали и как бы чего-то ждали. — Ну, а — в третьем заезде?

— Кое-что есть, — сдался Павел Степанович и сдался с легким вздохом: мол, принужден, дорогие товарищи, одолел Василь Василич! И, сдавшись, тут же во всю благородную прямизну улыбнулся, открылись пещерки, в которых были видны уходящие вглубь зубы, и один, золотой, блеснул там, как будто подмигивал честной этой кампании. И все не то с разочарованием, не то с одобрением смотрели на Павла Степановича и улыбались ему небрежно, но и доброжелательно.

— Кто же? — теперь серьезно спросил Бабенко, подводя глазки свои под веки. — Двухлеток?

— Так точно. В тренотделении, у Кулиша в работе.

— Что, хорошую кажет резвость?

— Увидите сами.

— Имей в виду, директор, в этом сезоне нам знаешь где скакать? Хорошо, хорошо, сам все увижу, разберусь… все. Все, сказал!

Павел Степанович приставил ногу и слегка вытянулся и увидел, как глубоко в зрачках Василия Васильевича всплыла угрюмая усмешка и тут же утонула. Боковым зрением Козелков уловил также тонкую змейку и на добродушном, крендельном лице Петра Свиридовича и впервые за все время знакомства с ним, деловых встреч и застольных братаний почувствовал к этому человеку глухую, почти что враждебную неприязнь. Не так уж он добродушен, не так товарищески открыт и надежен, как это представлял себе Павел Степанович по своей армейской простоте.

И уже не с прежним, почти детским восхищением, а с раздражением подумал Павел Степанович о том, сколько действительно может выпить и съесть Петр Свиридович, как часто, пользуясь хлебосольством директорским, наезжал к нему прямо к обеденному часу и, пообедав с удовольствием, уезжал, так и не сказав, по каким делам завернул на конный завод. Один раз Павел Степанович разоткровенничался и сказал, что ни единого грамма продуктов со склада бесплатно не берет, что иной раз две трети зарплаты его уходит на потчевание гостей. («А в чем ходят в школу мои дети?» — подумал он вдруг теперь. Девочка в стеганой фуфайке, сыну сшили шинелишку из старой его шинели). Долго смеялся и грозил Павлу Степановичу пальцем Петр Свиридович: от брешет, от брешет, директор! И чтоб я ему поверил? Да ни в жисть!.. Шутник Козелков, а с виду такой серьезный и строгий, что прямо беда. А потом ему заботливо посоветовал: ты ж, гляди, нигде об этом не распространяйся, не говори, не выставляй себя, понимаешь, дураком!

Думая обо всем этом, Павел Степанович механически, то есть почти не слыша звуков и не понимая, зачем, ради чего собралась сюда толпа и приехали его гости, смотрел на то, как перед судейской по дорожке, пятная копытами длинные ровные полосы проборонованной земли, прогарцевала эта театральная кавалькада и стала вдали готовиться к старту с какой-то раздражающей бестолковостью.

На внутренней кромке круга расположился стартер, крепкий мужчина в пиджаке, галифе и кепке со взнесенным над головой флажком. Нижний его угол он придерживал пальцами, верхний же, свободный, бешено трепетал, точно пламя, задуваемое ветром. С тупым выражением лица стартер ждал, когда фронтально выстроятся лошади, но Приз то и дело ломал линию, выбивался из строя. Жокей, зло щерясь, задирал ему голову, передергивая поводьями, и конь, не видя земли, оседал на задние ноги и двигался связанным, мучительным поскоком, предельно, до каменных клиньев, напрягая мышцы на крутых своих ляжках.

Все головы были повернуты в одну только сторону, тянулись к старту шеи, кое у кого даже рот приоткрылся, выдавая глупую и какую-то жестковатую радость. Вся поверхность толпы ходила ходуном картузами, фуражками, кепками и платками, которые казались тыквами иди дынями среди вкось и вкривь разваленной пашни.

У одного пацана сорвали со стриженой головы большую армейскую фуражку и кинули ее далеко на скаковую дорожку. Пацан метнулся за нею, болтая полами драного, с чужого плеча пиджака. Тут же на него страшными голосами закричали, он шмыгнул назад, но место его уже заняли, и он со слезами на глазах бросался на сидевших калачиком мальчишек, которые дружно и злорадно отпихивали его.

Кто-то из взрослых дернул пацана за ухо, кто-то еще ужаснее закричал — скачка ринулась, все вдруг выравнялись, понеслись к старту с безумной решительностью, а мелюзга эта все еще вертится под ногами, того и гляди раздавят! Плача, подвывая, крича что-то пузырящимся ртом, обиженный малец побежал к дальнему краю каната, где были самые плохие и потому свободные места.

Вылупив глаза, стартер, точно саблей, рубанул флажком и одновременно почти, торопясь, взрыдал колокол на судейской. С тугим лопотанием, сжатым, стиснутым шумом, храпом, дробным гулом, стреляя ошметками земли из-под копыт, кипящим валом пронеслось все мимо. На минуту образовалась провальная какая-то тишина. Все даже пригнулись, втянув головы в плечи, привороженно следя за покатившейся в земляных и воздушных буранах скачкой.

Как быстро она удалялась!

С острым холодным прищуром Павел Степанович смотрел на Бабенко, который, ухватившись за барьер прямыми руками, весь окоченел в азарте, неотрывно следя за уносившимся, летящим все быстрее пестрым комом лошадей и всадников. «То-то! — подумал торжествующе Козелков, — посмотрю на тебя, когда Зигзаг на дистанцию выйдет!»

Он облегченно, почти счастливо вздохнул, расправляя плечи, поднял голову, повел взглядом… и вдруг увидел странную и свободную панораму — он увидел себя, слепо озабоченного этими скачками, нехваткой плугов, горючего, хлеба, одежды, сбруи, телег, кос; увидел Кулиша, Бабенко, Петра Свиридовича; увидел очереди за хлебом в городских магазинах, базар, калек на костылях, на тележках с маленькими жужжащими колесиками, вокзал с тоской и нуждой пассажирской, коробки многоэтажных домов со скорбными глазницами пустых окон; увидел нищих, вновь густо появившихся на Руси после войны, их песни в вагонах: «Дорогие мамаши и папаши, братья и сестры, поспособствуйте несчастному калеке, не оставьте его милостью своей!..»

Все той же походкой, какой вошел он к себе во двор, направился Иван Иванович теперь на конюшню. Она напоминала походку оглушительно и внезапно опьяневшего человека. Шагая быстро и твердо, он вдруг как бы попадал в какие-то коварные ямы и его всего встряхивало и уводило в сторону. Перед глазами его то все туманилось, то с фотографической отчетливостью видел он серые ясеневые ветви, густо облепленные почками, тропу, по которой он шел, влажный хлам лесного днища, как бы приподнимаемый зеленым, лаково-свежим проростом — трубами, пиками, свертками листьев, острыми иглами и гранеными шильцами травы; то все это куда-то пропадало и перед ним вставали еще более ясные картины, поглощавшие все его внимание.