Чтение онлайн

Аделаида тоже любила рисовать, однако ей никогда не разрешали «дырявить стенки и портить ремонт ради всяких глупостей».

«Как настоящие художники! – с завистью подумала она. – Вот бы с ними поскорее познакомиться!»

«Художники» спали. Точнее – это были художницы. Одна чуть побольше – она спала, разметав по подушке рыжие волосы; вторая чуть поменьше, но такая же рыжая. У той, которая поменьше, лица не было видно, а поверх одеяла лежала рука с тоненькими пальчиками и обгрызенными ногтями.

Аделаида, сунув ноги в тапочки, которые ей вчера дала тётя Гуля, тихо вышла на кухню. Она впервые была на третьем этаже и, как оказалось, в такое высокое окно смотреть очень даже интересно!

Дом стоял на горе. То есть, если с дверей это был третий этаж, сзади дома – почти второй. Вон оно на вершине горы – одноэтажное, плоское здание, по цвету похожее на розочку с торта – это тот знакомый ресторан. Там, деда говорит, один раз пела эта, как её? Ах, да! Такая красивая и счастливая Иоланта! Какие красивые вишни расцвели! Вот интересно: когда смотришь на цветущий абрикос издалека, кажется, что к белому примешали красной краски и он стал розовым, а если смотреть на вишню, или черешню – получается светло-зелёный. Хотя взрослые говорят, что абрикосы и вишни цветут белым. Но красивее всего цветёт миндаль! Он цветёт ярко-розовым, чуть ли не малиновым… Хорошо, что взрослые хоть это отличают. А вон телевизионная вышка! Аделаида вспомнила, как искала на ней мышиный хвостик и засмеялась. «Ой! – Спохватилась она. – Здесь пока все спят, а внизу уже, наверное, проснулись! Сейчас будут ставить чайник, колоть маленькими серебряными щипчиками сахар в сахарницу, тоненько на блюдечко нарежут лимон, печеньки достанут… то самое, ванильное, от которого всё дома так хорошо пахнет. Если даже у деды инсульт, что он теперь, и чай пить не будет, что ли?! Он же не на парад пойдёт маршировать! Так, немного по дому походит, со мной поболтает и потом поспит. От этого ж у него температура не поднимется и инсульт не станет выше? Может быть, сегодня ещё КВН! Какой сегодня день недели? Воскресенье, не воскресенье? Деда поднимет бордовую бархотку с экрана телевизора, включит его и будет болеть за свою любимую бакунскую команду. «Бакунская» она потому, что есть город такой, называется «Баку». У капитана бакунской команды очень смешная птичья фамилия – Гусман. Потом, когда бакунцы выиграют, а они всегда выигрывают, на маленьком экране зажжётся надпись «Интервиденье», но это уже не интересно. Главное, его команда выиграла! И деда, страшно довольный и весёлый, покрутит ручку выключения. Тогда весь свет с экрана соберётся в маленькую точку в середине, она побудет немного и погаснет.

«Надо быстро привести себя в порядок, как говорит мама, и сделать им там сюрприз! – Аделаида торопилась. – Пусть и папа и Сёма пока спят, я не маленькая, сама дойду! Подумаешь – по лестнице вниз спуститься!»

Она быстренько натянула на себя платье, колготки и вышла в коридор.

– Девочка моя, ты куда? – в дверях стояла тётя Гуля в тёмной одежде и чёрной косынкой на голове, почти такой, как у тех женщин на улице, у которых когда умирают «близкие».

– Вниз! Хочу в дедуле и бабуле! Папа с Сёмкой пусть спят, я сама спущусь! – Аделаида постаралась прошмыгнуть мимо тёти Гули. Она знала – та её не пустит, потому, что Аделаида не поела и не надела пальто, а она не хочет пальто! Ей и так не холодно! А пальто такое тяжёлое и ещё пуговицы застёгивать не хочется, потому, что…

Папа не спит, он внизу. А ты погоди немного, сейчас мама сама сюда поднимется. Лучше пойдём со мной на кухню, я тебе молока подогрею, – сказала тётя Гуля, обняла Аделаиду за плечи и повлекла за собой.

– Но я не хочу молоко! – Она попыталась вырваться. – Я хочу чай! Мне надо к дедуле! Я не люблю горячее молоко!

Аделаида знала, что так грубо со взрослыми разговаривать нельзя, тем более – в чужом доме, только сама не могла понять: почему она так себя ведёт? Почему мама и, оказывается, папа там, а она одна должна пить у соседей ненавистное горячее молоко?!

Только, к её удивлению, тётя Гуля совсем не рассердилась, но и не выпустила её руки. Она устало опустилась на стул и, притянув Аделаиду к себе, усадила на колени.

Она не привыкла к такому обращению! Она даже не помнила – сажал ли кто-нибудь чужой её на колени в жизни вообще!.. Деда – да, сажал. Бабуля сажала. Папа мог иногда. А больше никто! Она знала, что не вызывает у людей симпатий, желания поиграть с ней, или приласкать. Её обычно пристально разглядывали, не всегда считая нужным скрывать свой живой интерес и эмоции. Ну, как слона Марко в зоопарке, или бегемота Беку. Людям было любопытно: как эти необычные животные двигаются, что едят, какие умеют издавать звуки? Их очень занимал вопрос – каким образом наедается столько жира, где он располагается, и каким образом потом можно с ним жить? Она привыкла к любопытным взглядам, старалась не обращать на них внимания, поэтому теперь они намного реже доводили её до слёз, но на колени никто не сажал! От неожиданности Аделаида растерялась и замолчала Потом, вдруг поддавшись внезапному порыву, обвила шею тёти Гули руками. Ей почему-то стало очень грустно и снова захотелось заплакать. Тётя Гуля молча прижимала её к себе и гладила по волосам…

Из детской донеслась возня – это проснулись девочки. К ним бесшумно вошла «бебия» – маленькая, сухонькая старушка, родственница тёти Гули. Девочки сразу перестали шуметь, и поминутно из-за двери начали выглядывать их конопатые мордочки. Сперва острый носик высунула та, которая побольше, потом поменьше. Потом обе вместе. Их тёмно-рыжие, цвета меди волосы свисали локонами почти до пола, и Аделаида удивились: почему их не стригут? Ведь, наверное, у тёти Гули должна уходить масса времени на их причёсывание!

Потом дети и взрослые вместе завтракали за круглым столом, и из окна снова был виден ресторан на горе и розовые абрикосовые деревья. Сёмка всё-таки тоже проснулся. Он сидел за столом такой серьёзный, строгий. Ни с кем не разговаривал и ни на чьи вопросы не отвечал. Девочки ему улыбались, давали конфеты. Он не брал, молча макал блинчик в сметану и ел. Потом Сёма облился чаем, но его тоже никто не поругал, даже пожалели и стали вытирать ему рукава чайным полотенцем. И вообще – взрослые вели себя в высшей степени странно: разговаривали тихо, почти шёпотом, и совсем не делали детям замечаний, можно сказать – даже не обращали на них внимания. Только почему-то все, кто проходил мимо Аделаиды, старались к ней прикоснуться – то гладили по голове, то клали ей на плечо руку…

Аделаида молчала. Она не знала, что происходит, но безошибочно чувствовала какую-то огромную перемену во всём мире. И перемена это была навряд ли к лучшему. Словно произошло что-то страшное… Как если бы закрыли детсад, и Сёму больше не с кем было оставлять, или может даже хуже. Белые вишни рядом с домами стали просто кляксами на склоне скучной горы, а телевизионная вышка – кучей наваленных друг на друга железок и никакой мышки с хвостом там, конечно, не было и быть не могло!

Через некоторое время, пока все ещё сидели за столом, пришла мама. Лицо её было опухшим, она очень странно и натянуто улыбалась. На ней были незнакомые чёрные вещи и платок на голове. Мама никогда не носила платков. Даже шляпок не носила. Поцеловав Сёму в щеку, она подошла к Аделаиде и сказала решительно:

Случилось несчастье…

Аделаида почувствовала, что задыхается, она почти наяву услышала свой голос:

Бабуля! А почему некоторые женщины ходят в чёрном?

Это называется «траур», когда умирает кто-то из близких.

Тогда Аделаида подумала, что «близкие» – это соседи. Как Кощейка, например. Но здесь, в Большом Городе, их соседи так далеко! Если умер кто-то с нижних этажей дома тёти Гули – жалко очень, конечно, но именно её мама почему в чёрном?! Это они для тёти Гули «близкие», а для неё, мамы, папы, Сёмки – они далёкие!

Деда умер…

Дальше голос мамы доносился глухо и совсем не попадал в уши. Он попадал куда-то в целую голову, во что-то в животе, в груди. От него всё замирало окончательно и становилось каменным:

Эта проклятая машина его погубила!.. Ему нельзя было сидеть за рулём… очень нервничал… какого чёрта она его заставила ехать в такую даль… как я просила, как я просила… а ей в деревню на машине надо! Подумаешь, аристократия!.. Чтоб она сдохла, а! Чтоб счастья в жизни не видела! За какие наши грехи эта женщина попала к нам в семью?! Никогда в жизни я больше в эту проклятую машину не сяду! Чтоб кровь этой твари в жилах засохла! Эта женщина была его погибель!

Аделаида особенно не прислушивалась, но из бессвязных проклятий мамы всё-таки не могла понять, о какой женщине идёт речь?

«Какая машина „погубила“? Голубой меленький „Запорожец“ с её игрушечным котёнком на заднем сиденье? Как „погубила“? Деда-то ни в какие аварии никогда не попадал! Кто такая „эта женщина“, которая „попала в нашу семью“?! – думала она. – И как бабуля могла ей позволить делать такие вещи, быть в нашей семье?! В деревню Сиони на машине поехали только они втроём – она, деда и бабуля. Там было много маков и васильков, и они все вместе втроём пекли печенье, и Аделаида ела сырое тесто, и совсем не заболела. Но никакой посторонней „этой женщины“ с ними не было! Тогда о ком говорит мама? Может, это была другая поездка, о которой она не знает? Они ещё раз ездили, без неё, что ли?»