Чтение онлайн

– Батюшка, миленький, какой же Вы молодец! Хорошо, хорошо, ой, как хорошо-то. А я вам скажу: есть у нас палач! Да Гришка же у нас каждый второй образ рисует Георгия Победоносца. Он же спит и видит, как тот змея давит. И ведь кровь его не багрила; он не кровожадный вовсе, он справедливый…

– А друга где брать, какого друга? Чтоб стенка на стенку, чтоб живой.

Оживился батюшка. Поначалу перепугался: заклинание имело силу. Не бывает таких совпадений, впрямь как в сказке. Странники и Арина совпадали точно. Ну и я, из Липяг раз в жизни уезжавший, да за пределами родной земли чуть Богу душу не отдавший?! Сказать по правде, мне, как и батюшке, страшновато стало, как совпало все. Аж до Арины, на церковном полу распростертой.

А теперь оживился. Первый страх прошел. Загадку решать надо.

Только Данилушка и ее раскрыл.

– Если враг нашел друга? Друг живой! Тут яснее ясного. Смотрите, батюшка: вначале петух, после змея. Потом свинья, бык, козел, сом, жаба, наконец! Он себе друзей ищет. И нам бы надо. Только как искать?

– Мне искать не надо, – сказывал странник. – Я с собакой хожу повсюду. Брат у него, у пса моего, кличка… Я его у дерева привязал, коль надо, так схожу. Я-то думал: хоть и брат он мне, да в церкви ему не место…

– Ой! Данила! – заорал Гришенька. Смотри, Данилка, коль так, нам семеро нужны. Собака есть, кот есть, Гунька вон, ошивается под ногами… А остальные?

– Собака, это хорошо, отвечал Данила. – Зависть, ревность, а супротив них пусть будет верность и благоразумие. Кто собаки верней? Кто умнее? Под крышей голубка гнездо свила, я с ней дружу, потому как кормлю. У Того петух гордынею, а смирение голубка выразит. Гнев – бык, хорошо, тогда овца кротость. Через два двора пастух, у него овцы, туда успеем. Это – три. А еще?

Смотрели друг на друга растерянно. Что же еще-то?

– Эх, запечалился Гришенька. – Нам бы соловья, любви воплощение. Люблю соловья послушать, так-то душевно изливается, так о чувстве плачет сердечном.

Каркнул ворон на Аринином плече сердито. Взмыл к потолку под крышу, в дырищу, где торчал железный прут нашего немца (опосля, опосля расскажу, недосуг пока!). Соловьем обернулся, воротился, присел на плечо к Григорию. Залился, чувство сердечное изливает.

Батюшка аж глаза прикрыл в отчаянии сердечном. Что тут, в самом деле, сделаешь. Нашли управу на козла, против блуда, значит. Поди поспорь, другого-то нет ничего.

– Гуня, – сказал я коту, наклонившись и погладив его, – добудь мне мышь аль крыску какую, с тебя причитается, должон ты мне…

Батюшка смотрел на меня в изумлении.

Данила после Хаоса-то и дури русской, он уж не особо удивлялся мне, но тоже смотрел как-то… жалостливо. А зря.

Я-то понимал все, а они… Хоть и бежало время, летело, рвалось в тот день; но, конечно, так быстро, как исполнил Гуня мой приказ, оно бегать не умело. Был тут, не стало, и снова с крыскою в зубах. Гуня крысу перед ногами моими сложил, а та и попискивает тихо, усами шевелит, но никуда не бежит. Куда ей от Гуни-то…

– Уж как крыса-то усердна, все знают? – Какое такое уныние у крысы может быть? Ей бы пыл поумерить немножко. Вот против уныния и встанет.

Батюшка перекрестил все вокруг.

Барин вдруг мой встрепенулся. Надо сказать, я, как возвернулся в церковь, рогожный мешок в руки барину и сунул. И тут вот барин отличиться захотел. За веревку-то потянул, чтоб развязать.

– Ерема, холоп мой, дюже умен, как вы изволили заметить, батюшка. Он тут живое что-то принес, шевелится…

Ну, я на барина-то напрыгнул, мешок из руки его хвать.

– Не надо! – кричу. Арину разбудите!

Пришлось объяснять. Батюшка говорит:

– А делать-то нечего. Ну, держите пока петуха в мешке, он сомлел, помолчит пока. А если бы даже ведьмою проснулась, ахти мне, глупому, доверчивому, то ведь говорят: семь бед – один ответ. Так и станется. Если среди нас есть тот, кто носитель греха в его крайнем выражении, то пусть будет и Гордыня, Петухом выражаемая…

Во как сказывал.

Весьма не согласен был барин с тем, какая ему в нашем театре роль досталась. Промолчал, однако, супротив мира не пошел.

– Данила, – протянул тут Григорий задумчиво. А вот как чревоугодие победить? С одной стороны, свинья, с другой... Кто? Вот ответь ты мне.

Данила заорал в ответ:

– Марш за овцой, Гриня! Ищите, да обрящете. Бери то, что дают, сиречь – овцу. Подумаем.

Ну, понесся Гриня. Скоро и возвернулся с добычею…

Немец-перец-колбаса выручил с чревоугодием. Смотрит, мы собрали живность всякую. Улыбнулся, из кармана одежды своей несуразной коробочку маленькую достает, Даниле протягивает. Открыли коробочку, там – сверчок. Скок-поскок…

Данила решение принимает:

– Пусть умеренностью будет. Немец в кармане таскает, его подарок. Умеренней немца трудно по свету найти. Живность хозяина отражает, не так ли? Собаки на хозяев похожи, да и коты чем-то. Твой, Ерема, котик, справедливостью у меня будет, например. Супротив алчности его поставлю. И не возражайте: нет в заклятии указаний, кто кем будет. Собрали всех, и ладно. И хорошо…

Мы времени своего не знали. Во сколько уложились, тоже не помнил никто.

Готовы мы были. Не сказал бы, что не было сомнений. И сомнения, и страх были. И много чего еще мешалось в душах. Но знали, что все сделано, как положено, а там уж как колея вывезет. Знамо дело, что не обкатанная колея, так что ж – не ездить? Об этом и не помышлял никто.

Приоткрылась дверь тяжелая, железом окованная.

Скользнула тень в церковь. Из окон свет-то еще, пусть и сумеречно, падает. В обличии Петра Алексеевича появился Черный, видать. Ну, он в полумрак попал со свету, это раз, он к врагу в стан пришел, это два, и три, это то, что надобно ему осмотреться. А дверь захлопнулась. Не уйти теперь Черному через нее; Ганс этот оказался весьма на всякие шутки изобретателен, вот так-то отпустишь дверь, замочек хитрый защелкивается…

Немец, ахнув, что-то торжественное сказал. Вот этакое, Данила мне опосля написал: SALIGIA[33]

Рассмеялся Черный. Так-то рассмеялся… От того смеха холод по коже, в коленках дрожь.

Вот тут я к Гуне наклонился, кота пригладил:

– Давай, родной!

Взвизгнул кот мой:

– Боюсь!

Батюшка всем телом задрожал, услышав. Он уж и так, не переставая, крестился и бормотал; тут его вовсе прошибло.

Не до батюшки мне. После объяснимся, коли Черного победим. А нет, так объяснять не придется.

Гуня понесся! Ой, не стрелой он летел, как говорится. Он молоньей, ветром, как Бог свят. Только не котом. Гуня, он домовым помчался. Неудобно ему в обличье кота бегать. Вот и получилось, что черный шар вокруг Окаяшки, с красными всполохами: как был Гуня в рубахе красной, как мы встретились, так в ней и остался.