Чтение онлайн

Разные люди, совершенно ведь разные!.. Почему разные? Что за чушь!

— Андрей Михайлович, — появился в дверях Сушенцов, — звонили, что студентов сегодня не будет. На переборку овощей забрали. Может, перенесем тогда операцию?

— Так больного же на сегодня готовили?

— Ну, скажем ему, что «по техническим причинам»...

— Это я тебе так когда-нибудь скажу... не дай бог. А больному — не надо. Он уже в мыслях с самого утра на операционном столе лежит, как только проснулся. А второй раз собираться... — Не удержавшись, он кивнул на листки Киры Петровны: — Не пойму, что произошло с ней...

«Но вы же недавно ее хвалили при всех!» — должен был тоже озадачиться Сушенцов, однако он промолчал почему-то, не удивился вместе с ним, не высказал никаких предположений, хотя бы взглядом не выразил сочувствия — не ей же, в конце концов, а ему, Каретникову, который испытал сейчас такое разочарование, — он даже глаза отвел от рукописи и, словно не услышав Каретникова, лишь деловито спросил:

— Значит, мыться на операцию?

Почему он даже не удивился? Он... Он знает, что ли? Но откуда ему заранее знать?.. Однако он явно понял... Он сразу все понял. Ему, Каретникову, надо было сначала прочитать все это, чтобы удивиться, а он, Сушенцов, и так знал. Потому и не удивился...

— Да, пошли мыться. — Каретников встал из-за стола, остановил внимательный взгляд на Сушенцове и, усмехнувшись, сказал, будто поправил: — Умывать руки...

Он снова вспомнил эту фразу, когда они вдвоем мылись перед операцией.

— Знаете, откуда пошло — «умывать руки»?

— Смысл-то, конечно, понятен, — сказал Сушенцов. — А вот откуда это...

— Оттуда же, откуда «И пропел петух». Это почти рядом. Сначала «руки умывают», а потом... Хотя нет, в Евангелии наоборот. Лишнее доказательство, как религия оторвана от живой, меняющейся жизни. А смысл «петуха» ясен?

— Не очень, — признался Сушенцов. Ему отчего-то не нравился этот разговор, да и сам тон, и усмешка, которую он не мог видеть из-за маски на лице Каретникова, но которую хорошо чувствовал, и даже как на него время от времени поглядывали при этом — Сушенцова тоже начало беспокоить. — Не силен я в теории, Андрей Михайлович...

— Увы, — согласился Каретников. — Кажется, вы действительно... больше практик...

Сушенцову тут опять почудилось как будто какое-то особенное значение. «Что это он против меня бочку катит?» — с недоумением подумал Владимир Сергеевич.

Операция проходила гладко, без затруднений и неожиданностей. Они стояли друг против друга; и вполголоса, продолжая свое дело, прерываясь лишь затем, чтобы попросить тот или иной инструмент, Каретников рассказал Сушенцову, что как-то, мол, под пасху, когда Христос вечерял со своими апостолами, он, как бы между прочим, сообщил им, что один из них предаст его.

— Иуда, тридцать сребреников, — уверенно подсказал Сушенцов.

— Это слишком грубый и очевидный случай, — возразил Каретников. — Тут предал — просто продал. Хотя, впрочем, и на этот счет есть ряд любопытных версий... А я хочу о «петухе». Случай — как бы сказать? — ну, более элегантный, если можно так выразиться...

— Предательство — оно же все равно предательство, — заметил Сушенцов.

— Что ж... Рад, — проговорил Каретников. — Но для краткости все же опустим про тридцать сребреников. Так вот... Когда Иисус сказал, что ученики предадут его в эту ночь, Петр обиделся: все, дескать, как хотят, за всех не ручаюсь, но я — никогда! Христос на это грустно так улыбнулся и говорит: «Прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от меня...» А ведь и в самом деле отрекся. И раз, и другой, и третий... «И вдруг запел петух...» Вот такая, значит, история получилась некрасивая...

— Нехорошо Петр поступил, — улыбнулся Сушенцов. — Я правильно понял, Андрей Михайлович?

— Про Петра? Исключительно правильно.

Операцию они заканчивали в полном молчании, а когда уже размывались, каждый над своей раковиной, Каретников, наклонившись к Сушенцову и чуть не касаясь маской его маски, совсем тихо проговорил, чтобы уж точно никто не услышал — ни сестра, ни нянечка:

— А негоже так, Владимир Сергеевич... Если взялся за гуж, как говорится...

— Не понял, Андрей Михайлович, — насторожился Сушенцов. — О чем вы?

Каретников, жестом пригласив за собой, отошел к окну, снял марлевую маску, обтер ею пот с лица, Сушенцов по привычке то же самое сделал, и они смотрели друг на друга: Каретников — недоверчиво, а Сушенцов — с открытым недоумением в ясных светлых глазах, быстро, однако, прикидывая, что если о Кире Петровне речь, то как же это стало известным Каретникову, когда ни на кафедре никто не знает, ни вообще в институте, ни она вроде бы не могла. К чему это ей, замужней женщине... Или как раз она-то и могла? Брошенные, они в отместку, бывает, все могут...

— Я — о Кире Петровне, — сказал Каретников.

«Все-таки, значит, она. Сама легла — и сама же потом нажаловалась! Вот неблагодарная!.. Да хуже, просто...» — Сушенцов выругался про себя.

— Ну, с кем этого не бывает, Андрей Михайлович! — протянул Сушенцов одновременно и просительно, и как бы извиняясь за некую шалость, и призывая к сочувствию — мол, мы-то, мужчины, можем понять: ну, не устоял, ну, что же теперь — казнить за это?! Женщина красивая, ничего такого не обещалось ей, ничего ей и не нужно, хороший муж, семья... — Да уже и все в прошлом, Андрей Михайлович. Честное слово даю: завязал.

— Что в прошлом — об этом я косвенно догадался, — с иронией сказал Каретников, как-то презрительно покривившись.

«Как — «косвенно»? Не она ему пожаловалась?» — с недоумением подумал Сушенцов, казня себя, что тогда, выходит, он сам же и проговорился. Зря поспешил вину признать... Как же быть теперь?

— Но вот как я не уловил... — Каретников снова неприятно усмехнулся. — У вас-то вполне сложившийся, свой стиль, и мне давно следовало догадаться, чья рука столь блестяще пишет диссертацию Киры Петровны.

— Ну, тут ведь ничего такого предосудительного, — осторожно возразил Сушенцов. — Если можешь подсказать, отредактировать — почему бы не помочь коллеге? Это даже и в интересах кафедры...

— Н-да... В интересах... А как теперь-то быть?

Об этом как раз и Сушенцов думал — что ему теперь делать? — но, уточняя, он все же спросил:

— Кому?

— Разумеется, не вам. Передо мной — как ей быть?

— Андрей Михайлович, но... — Сушенцов развел руками. — Я же не нанимался на всю жизнь...