Чтение онлайн

— Ну, как служится? — спросил Ковалев.

— Нормально служится, — сдержанно ответил Евдокимов.

— А подробнее?

— И подробнее — нормально. — Евдокимов пожал плечами: не мог он понять, чего, собственно, ждут от него, о чем услышать хотят. — Может, биографию? — спросил он. — Ну, где родился, когда школу кончил?

В глазах у Евдокимова было столько вежливой скуки и вроде бы даже усмешки, что Ковалев понял: за свою недолгую флотскую жизнь старшему матросу Евдокимову пришлось уже не раз кому-то рассказывать свою биографию, и от очередной беседы с новым замполитом он, видно, другого начала и не ожидал, свыкся уже. И самое неприятное было сейчас для Ковалева то, что он ведь именно в таком роде и собирался спросить. Хорошо хоть, не успел...

— У тебя, кажется, по поощрению десять суток было? — спросил Ковалев.

— Давно было, — подтвердил Евдокимов. — С выездом на родину.

— И как съездил?

— Мысленно съездил, — усмехнулся Евдокимов.

Ковалев внимательно взглянул на него и подумал, что Евдокимов уже дважды поддел его: и сейчас вот, и чуть раньше, когда спросил: «Может, биографию?»

Нынешним ребятам иронии не занимать. Думает, конечно, что поддел... А скажешь ему, что вся его биография только здесь, на лодке, и началась-то по-настоящему, что до этого, по сути, у него никакой своей биографии и не было, а все было как у всех: родился, рос, пошел в школу, стал пионером, комсомольцем, окончил школу; скажешь ему все это — он ведь здорово обидится, потому что если и не само понимание жизни, то уж, во всяком случае, ощущение себя как личности приходит сейчас довольно рано. Можно на берегу посидеть вместе в курилке, выслушать анекдот или самому рассказать какую-нибудь занятную историю, можно поужинать из одного бачка с матросами, «забить козла» в кубрике — и все равно остаться только начальником, человеком, к которому в следующий раз они сами все-таки не придут, пока не придешь к ним ты. Да и тогда они еще посмотрят, с чем ты пришел, с каким разговором: от души ли, от искреннего желания разобраться и помочь или так просто, по долгу службы. Всё они подмечали, каждую малейшую видимость, и уж тем более. — видимость заботы вместо самой заботы и интерес по обязанности вместо настоящего интереса.

Ну, это все философия, это ты для себя оставь. А старшему матросу Евдокимову важно сейчас только одно: до сих пор не съездил в краткосрочный отпуск. Давно уже поощрили, а он так и не съездил...

— Что же, не отпускали? — спросил Ковалев.

— Зачем? Отпускали, — усмехнулся Евдокимов. — Три раза отпускали. Уже и чемодан сложу, и подарки... Да что говорить! — Он махнул рукой. — Чуть что — Евдокимов!.. Я ведь все его капризы знаю.

Это он о штурмане так?.. Очень уж не хотелось сейчас одергивать Евдокимова, разговор и без этого не получался, а все-таки придется напомнить, что начальник не капризами своими руководствуется, а интересами службы. Ну, не так, конечно, не такими словами, хотя и капризы тоже случаются, чего уж там...

— Чьи капризы? — спросил Ковалев.

— Перископа, чьи же?! — удивленно посмотрел на него Евдокимов.

— Так это же хорошо! — с облегчением сказал Ковалев. — Хорошо, что так изучил перископ.

— Для службы-то хорошо, — вздохнул Евдокимов. — Зато отпускать трудно.

— Почему? — не сразу понял Ковалев.

— А потому что незаменимым стал.

Тут проскользнуло и немного гордости, что вот, значит, какой он, Евдокимов, незаменимый на корабле человек, но больше все-таки было досады на эту свою незаменимость.

— Перестарался я в службе, — с убеждением сказал Евдокимов.

— Интересно... — Ковалев помолчал. — Ну, а как же сегодня получилось? Почему он потек?

— Так ведь перископ все-таки, товарищ капитан второго ранга. Тут все до миллиметра, до микрона...

— Понимаю, что не швейная машина, — согласился Ковалев. — Только не надо придумывать объективные причины, ладно? — Он поднялся с дивана, за ним сразу же и Евдокимов встал. — Лучше уж вообще не отвечай.

Ковалев уже собрался идти — пора было готовиться к ужину, — когда Евдокимов спросил за его спиной:

— Честно?

Ковалев обернулся и пожал плечами:

— Если считаешь, что со мной можно...

Евдокимов все не решался, и Ковалев понял, что он сейчас соображает, как его честное признание на отпуске отразится.

Никак не отразится, решил про себя Ковалев. Промолчит или скажет правду — никак не отразится. Поедет старший матрос Евдокимов на свои десять суток. Но выбирать он должен, не зная об этом решении: невелика добродетель, если заранее знаешь, что она не принесет тебе неприятностей...

— Проморгал я сегодня, — сказал Евдокимов. — Ну, не в настроении был. Мать перед самым выходом письмо прислала...

«Ну да, — подумал Ковалев, — в эти годы мы стесняемся говорить «мама», это только потом...»

— Наверно, заранее написал, что приедешь? — спросил он.

— Порадовать решил... — Евдокимов как будто извинялся. — Имел такую глупость.

— Почему же глупость? Правильно решил. Придем в базу — можешь собирать свой чемодан.

— Нет, товарищ капитан второго ранга. — Евдокимов покачал головой. — Я теперь понял: плохая примета, если заранее готовиться.

— А ты не верь в приметы, — улыбнулся Ковалев. — Сколько тебе надо, чтобы закончить с перископом?

— Чтобы?..

— Чтобы закончить с перископом и сразу поехать, — уточнил Ковалев.

— А!.. Тогда двух дней хватит, — сказал Евдокимов. — А если еще и ночью...

— Ночью не разрешаю, — остановил его Ковалев.

— Ясно, товарищ капитан второго ранга. Все равно сделаем, — заверил, повеселев, Евдокимов. — Лучше нового будет, честное слово!

Букреев уже переоделся к ужину в кремовую рубашку с погончиками, побрился, был явно в хорошем настроении, и, когда, постучавшись, Ковалев зашел к нему в каюту еще в спецовке, он сказал:

— Что-то опаздываем, Максим Петрович. Через пять минут ужинать пора.

— Да с Евдокимовым задержался. Никак парень в отпуск не уедет...

— И чего это он вдруг оплошал сегодня?.. — Про отпуск Букреев как-то пропустил. — Такой специалист...

— А если не вдруг? Если просто... плохое настроение было? Вот и оплошал.

— Что?! — Букреев от возмущения даже не нашелся сразу, что ответить. — У меня, Максим Петрович, тоже бывает, между прочим, плохое настроение. Начальство не так ласково посмотрит, дома кто-нибудь заболеет... Что ж, по-вашему, я свою задачу не выполню?

— Выполните, — спокойно сказал Ковалев. — Но вы уже семнадцать лет плаваете, из них шесть — командиром. А Евдокимов все-таки мальчишка. Вчера еще его дома за отметки ругали.

— А мы сегодня и должны с вами так воспитать этого мальчишку, чтоб его плохое настроение на службе не отражалось.

— Штурман мне почти теми же словами ответил: настроение настроением, а не моги плохо служить. Не положено.

— И правильно, — сказал Букреев. — Перископ из-за этого не должен страдать.

— Не должен, — согласился Ковалев. — А Евдокимов?

— При чем тут Евдокимов!

— А Евдокимов из-за перископа — должен, Юрий Дмитриевич?

— Тоже мне страдание! — отмахнулся с досадой Букреев. — Человек — не перископ, Максим Петрович. Человек все может...

Он усмехнулся, но Ковалев не принял этого тона, и Букреев подумал, вздохнув, что замполит его ко всему, кажется, еще и без юмора, а на военно-морской службе, да тем более на подводной лодке, — гиблое это дело...

— Шучу, — вздохнув, разъяснил Букреев. — Старший матрос Евдокимов тоже не должен страдать.