Сталин и писатели Книга третья
Шрифт:
В 1930 году Ежов женился на Евгении (уже не Хаютиной, а Гладун), и она стала Евгенией Ежовой.
Арестованный в 1938 году Гладун на допросе показал:
Она называла Ежова восходящей звездой, и поэтому ей было выгоднее быть с ним, чем со мной.
Став женой Ежова, она первое время работала машинисткой в «Крестьянской газете», редактором которой был Семен Урицкий. Урицкий (с которым у нее тоже был роман — дама была любвеобильная) освободил ее от обязанностей машинистки и сделал журналисткой. Так стала она редактором журнала «СССР на стройке». Не главным, конечно. (Пост главного редактора этого журнала последовательно занимали Урицкий, Пятаков, Межлаук, Косарев.)
Благодаря журналу у Евгении завязались литературные знакомства и связи, и со временем у нее дома возник своего рода салон.
Впрочем, некоторые литературные знакомства у нее сохранились еще с более ранних, одесских времен. Скорее всего именно там, в Одессе, а не в Берлине впервые встретилась она и с Бабелем.
Об этом я слышал от С.И. Липкина, которому однажды тоже случилось побывать в том ежовском салоне.
Собственно, салона тогда еще не было. Салон возник позже. А это был, если можно так выразиться, эмбрион будущего салона.
Юного Липкина туда затащил его старший товарищ — Багрицкий.
Его рассказ об этом я слышал не однажды. Но не стану пересказывать его своими словами, поскольку однажды Семен Израилевич решил этому своему устному рассказу придать литературную форму — точную и строгую, хоть и стихотворную.
Нет, правильнее было бы выразиться иначе: не «хоть и стихотворную», а точную и строгую именно потому, что стихотворную:
Мы направлялись в гости. Он с собой Взял и меня, чтоб одному домой Не возвращаться в стуже долгой ночи. Он ликовал: «Путиловский рабочий, Как говорится, парень от станка, Работает инструктором Цека. Жена — бабец что надо, одесситка, Моя приятельница»... Вот калитка И с мезонином деревянный дом. Они в хоромах стали жить потом... Сама хозяйка нам открыла дверь. Что в отошедшем вижу я теперь? Авторитарную непринужденность; Ее шифоновое платье; склонность, Однако, там, где нужно, к полноте; При этом ноги тонкие; и те Глаза, что нравились великороссам — Тем выдвиженцам кряжистым, курносым; На слишком выпуклой груди янтарь; Партийно-артистический словарь... Нам приготовили домашний стол. Был лишь один нерусский разносол — Со шкваркой редька. И лафитник с горькой Был позлащен внутри лимонной коркой, И смех, и «я люблю лесную глушь», И как-то странно появился муж, — Как будто ниоткуда, не из двери. Воображенье или суеверье? Он был урод. Он был колдун-урод! Почти что карлик. Был наполнен рот Несхожими зубами — будто в разных Ртах реквизированными. Приказных Снабжали, вероятно, в старину Глазами из такой слюды. К окну Он резко подошел и к нам спиною Зачем-то постоял перед ночною Безмолвной тьмой, придвинув лоб к стеклу, И, повернувшись, пригласил к столу. Тост произнес. «Так, значит, мы соседи», — И перестал участвовать в беседе. Поэт с хозяйкой вспоминали юг, «Зеленой лампы» одаренный круг, Потом он стал читать. Читал с подъемом, Со свистом, звоном, щелканьем и громом. Хозяйка сделала глазами знак: Мол, восторгись. Хозяин-вурдалак Сказал, вульгарно ставя ударенье: «Иметь было бы неплохо точку зренья: Вы пограничник иль контрабандист? А стиль у вас, что говорить, речист». Кто мог предположить, что мы в берлоге Бесовской? Что уродец кривоногий, Сей недоумок бедный сатана, В чьих рукавицах смерть заострена...Этот портрет хозяина «салона» написан, конечно, не только по живым тогдашним впечатлениям. На тогдашние явно наложились более поздние, когда вчерашний путиловский рабочий, ставший инструктором ЦК, превратился в вурдалака, под взглядом которого покрывались холодным потом даже главные властители страны. Но меня этот стихотворный мемуар привлек портретом не хозяина, а — хозяйки. Дама, стало быть, была не только любвеобильная, но и литературная и к роли хозяйки литературного салона примеривалась давно.
Салон, — впрочем, уже не этот, а настоящий салон, который возник, когда из подмосковного деревянного дома с мезонином они переехали в каменные хоромы в центре столицы, — был не только литературный. Евгения Соломоновна привечала не только писателей, но и ученых, дипломатов, артистов. Постоянными гостями ее салона были Лев Кассиль, Самуил Маршак, Леонид Утесов, Михаил Кольцов, знаменитый полярный исследователь Отто Юльевич Шмидт, тогдашний наркоминдел Максим Литвинов.
Далеко не все из тех, кто был близок с Евгенией Ежовой, уцелели. Некоторые из них за эту близость к влиятельной и любвеобильной даме заплатили жизнью. Репрессирован был ее первый муж — Хаютин. Арестован и вскоре расстрелян второй — Гладун. Погибли в сталинских застенках Бабель, Михаил Кольцов и Иван Катаев. Погиб (тоже был расстрелян) и бывший комсомольский вожак Александр Косарев. У каждого из них, разумеется, было свое дело. (Косарев, например, проходил по так называемому «комсомольскому заговору».) Но каждому при этом инкриминировали и связь с женой Ежова. И у самого Ежова допрашивающие его следователи тоже почему-то с особым интересом выпытывали, кто из постоянных гостей его жены были ее любовниками. (Он назвал Бабеля, Шмидта и Косарева).
По этой же линии чекисты «разрабатывали» и Шолохова.
Компромат на Ежова (не только о политическом, но и бытовом его «разложении») собирался еще до его ареста. И описание растленного морального облика жены опального наркома в этих документах, разумеется, тоже заняло немалое место:
ИЗ ЗАЯВЛЕНИЯ АРЕСТОВАННОГО
ДАГИНА И.Я.
БЫВШЕГО НАЧАЛЬНИКА 1 ОТДЕЛА
ГУГБ НКВД СССР
О ПОВЕДЕНИИ Н.И. ЕЖОВА
Считаю необходимым привести известные мне данные о семье, жене и близких людях Ежовых.
Жена Ежова — Евгения Соломоновна — постоянно находится в окружении двух «Зин» — «большой» Зины и «малой», как их зовут в семье Ежовых. Обе Зины весьма подозрительные особы, находятся целиком на иждивении Ежова. Ведут разгульный образ жизни. Одна из Зин работает в ВОКСе, вращается в кругу иностранцев.
Обе «Зины» были арестованы, обвинены в том, что были завербованы женой Ежова Е.С. Хаютиной-Ежовой и вместе с ней занимались шпионажем в пользу иностранных разведок. Обе впоследствии были расстреляны. Но перед тем как их дела были окончательно «оформлены», разумеется, допрашивались. И в протоколах допросов второй «Зины» довольно большое место уделено Шолохову. Точнее — отношениям Шолохова с Е.С. Ежовой.
К шпионажу в пользу иностранных разведок этот сюжет вроде отношения не имел. Но он почему-то вызвал пристальный интерес следователей.
Показания о связи Егении Ежовой с Шолоховым на следствии дала «Зина малая» — Зинаида Фридриховна Гликина, референт по США в иностранной комиссии Союза советских писателей. Она была самой близкой и самой давней — еще по Гомелю — подругой Е.С. Хаютиной. От «Зины малой» у Евгении не было никаких тайн, и о романе своей ближайшей подруги с знаменитым писателем она рассказывала следователю долго и обстоятельно, не гнушаясь самыми мелкими и не особенно интересными подробностями и деталями. Это обилие мало что значащих подробностей удивляет не столько тем, что они появились в ее показаниях, сколько тем, что следователь почему-то решил все эти не идущие к делу подробности сохранить в протоколе. Создается даже впечатление, что он своими вопросами направлял, нацеливал подследственную на эти подробности.
Перечислив трех законных мужей любимой подруги и длинную вереницу ее именитых любовников, дойдя до Шолохова, она сразу объявляет, что эти ее показания представят для следствия особый интерес:
Теперь хочу довести до сведения следствия о заслуживающем особого внимания обстоятельстве интимной связи Хаютиной-Ежовой с писателем Шолоховым...
Похоже, что эта реплика, предваряющая последовавшие за ней показания, была прямо подсказана ей, — а может быть, даже и вписана в протокол допроса — самим следователем.
Каковы же были эти обстоятельства, заслуживающие, по мнению подследственной, а скорее всего и допрашивающего ее следователя особого внимания?
Начинает она с их первой встречи:
«Весной 1938 г. Шолохов приезжал в Москву и был на приеме у Ежова, после чего Ежов пригласил его к себе на дачу. Тогда Евгения впервые увидела Шолохова. Они сразу друг другу понравились». (Обстоятельство, как вы понимаете, заслуживающее особого внимания.)
Летом 1938 г. Шолохов снова оказался в Москве. На этот раз он уже по собственной инициативе встретился с Евгенией — в редакции журнала «СССР на стройке», где она работала, — «под видом, — как записано в протоколе, — своего участия в выпуске номера, посвященного Красному казачеству». Завершив деловую часть встречи, Шолохов стал ждать, когда освободится от работы Евгения. Дождавшись, проводил ее домой.
Из разговоров, происходивших между ними, — говорится далее в протоколе, — явствовало, что Хаютина-Ежова нравится Шолохову как женщина. Однако особая интимная близость между ними установилась позже. Кстати сказать, Ежов был осведомлен от Хаютиной-Ежовой в том, что ей нравится Шолохов.
В августе 1938 года Шолохов опять приехал в Москву. На сей раз он заявился в редакцию журнала «СССР на стройке» с Фадеевым. Они пригласили Евгению пообедать с ними в гостинице «Националь».