Чтение онлайн

27 декабря 1926 года Сталин направил «в пленум ЦК, т. Рыкову», по должности председателя СНК всегда являвшемуся председательствующим на такого рода партийных форумах, прошение об отставке. Третье за последние четыре года: «Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту» [341] .

Заявление не только неожиданное, но и — во всяком случае, пока — необъяснимое из-за отсутствия достаточно веских причин. Почему вдруг Сталин больше не мог работать? Из-за физической и моральной усталости после 55-дневной борьбы с оппозицией? Вполне возможно. По какой-то иной причине? И того нельзя исключить.

В тексте заявления есть две странности. Во-первых, оно обращено к пленуму, созыв которого ещё и не предполагался. Следовательно, у Сталина особых причин торопиться с отставкой не было, но всё же он почему-то загодя решил испросить её. Во-вторых, он просил освободить его ТОЛЬКО от поста генсека. О пребывании в составе ПБ, ОБ и секретариата ничего не говорилось. Отсюда можно сделать вывод, что он хотел избавиться лишь от наиболее обременительной работы, хотя именно от неё напрямую зависела вся жизнь партии. Зависела от подготовки заседаний ПБ, пленумов, организации подготовки конференций и съездов. Кроме перечисленного, и от того, кто будет утверждён на номенклатурные, то есть ключевые должности. И подобранные на эти должности люди, попав в прямую зависимость от секретариата, вынуждены будут, став делегатами конференции или съезда, безропотно обеспечивать полную поддержку любой резолюции, которая будет предложена ПБ.

Вместе с тем в прошении Сталина отсутствовало то, что имелось в таком же заявлении, датированным 19 августа 1924 года, — обоснование: невозможность в дальнейшем работать в ПБ совместно с Зиновьевым и Каменевым. Да ещё и просьба освободить его от членства и в ПБ, и в ОБ, и в секретариате. Готовность принять любую должность за рубежом или в глубинке, лишь бы подальше от Москвы, от ответственности за партию.

Пока, но только как гипотеза, остаётся только одно объяснение заявления Сталина. Он решил остаться членом ПБ, ОБ и секретариата, сбросив с себя только тот груз ответственности, который взваливал на него пост генсека. Для чего? Разумеется, ради возможности сосредоточить свои силы на решении какой-то очень важной для него задачи. Какой? В этом сомнения быть не может: на индустриализации, которая только одна могла претворить в жизнь основную его идею — построение социализма в СССР без помощи, поддержки мировой революции.

В пользу такого предположения говорит достаточно многое. Прежде всего, явное нежелание продолжать обрыдшую идеологическую борьбу с лидерами оппозиции. Вряд ли случайно Сталин повторил и на пленуме ЦК, и на партконференции, и на расширенном пленуме ИККИ свой доклад. Повторил, не скрывая того. Долбя только в одну точку — в защиту своей теории строительства социализма в СССР, которая была немыслима без индустриализации. Настоящей, а не её имитации, которую предложил Рыков.

Первым, хотя и косвенным, подтверждением такого предположения может стать необычайно активное участие Сталина — он подавал реплики чуть ли не по каждому выступлению — на продолжительном и бурном заседании ПБ, состоявшемся через неделю после прошения об отставке, 3 января 1927 года. Оно было посвящено застарелой проблеме роста розничных цен на промышленные товары широкого потребления: керосин и спички, махорку и мыло, на сахар, мануфактуру, обувь, гвозди, скобяные изделия — проблеме, уже четырежды обсуждавшейся в минувшем году: на апрельском пленуме, при принятии постановления СТО от 2 июля и ПБ от 23 декабря, циркуляра ЦК от 12 мая; но всякий раз без каких бы то ни было ощутимых результатов.

Выступая с основным докладом, к тому же представленным и в письменной форме, нарком внешней и внутренней торговли Микоян самокритично отметил существование значительного разрыва, между отпускными (оптовыми), устанавливаемыми производителями, и розничными ценами.

«Мы добились, — отметил нарком, — что крестьянская стихия, крестьянский хлебный рынок находится целиком и полностью в наших руках. Мы можем в любое время понизить или повысить цены на хлеб: мы имеем все рычаги воздействия в своих руках. В отношении же госторговли и кооперации по торговле промтоварами мы этих рычагов не имеем». Доказал это многочисленными примерами, графиками и таблицами, но попытался оправдаться. «Необходимо широкое привлечение массы, — воззвал он к участникам заседания, — и обязать партийные организации взять на свои плечи осуществление этой задачи и помочь нам» [342] . И тем вызвал недовольство Сталина.

Генсек процитировал все принятые прежде постановления по проблеме роста цен, а далее неожиданно отмежевался от присущей правым заботы исключительно о крестьянах. «Если раньше, в апреле 1926 года, — заявил он, — вопрос стоял о том, чтобы заострить дело о снижении розничных цен по линии деревни, то теперь этот вопрос расширяется и приходится говорить также о снижении цен не только в деревне, но и в городе. Снижать цены на товары для деревни и сохраняя целиком этот уклон в сторону деревни, надо теперь снижать цены вместе с тем и на товары для рабочих, ибо в последнее время рабочие также страдают от дороговизны».

Добавил, объяснив своё представление о том, как же снизить розничные цены: «На этих городских товарах и отыгрывается, видимо, кооперация, снижая цены кое-где по линии крестьянской и повышая по линии городской. А это бьёт по рабочему классу» [343] .

Сходный, но не тождественный взгляд на обсуждаемую проблему выразил Куйбышев. «Мы совершенно определённо говорим, — напомнил он, — и ведь партия идёт на это, что промышленность должна иметь накопления для того, чтобы финансировать капитальные работы, иначе без этого финансирования промышленности мы не можем выполнить тех больших заданий по реконструкции промышленности, которые сейчас поставлены.

Или давайте из бюджета на реконструкцию промышленности, или дайте возможность промышленности иметь накопления, которые она обращает на реконструкцию. Прибыли же кооперации не должны быть особенно велики потому, что потребительская кооперация является органом, организацией, объединяющей потребителей, и совершенно естественно, что прибыль должна быть только умеренная, которая даёт возможность постепенного и планомерного увеличения капиталов для большего охвата товарооборотов» [344] .

Принципиально иное решение задачи предложил Рыков. Для начала пояснил: «На один рубль червонный мы теперь покупаем у крестьянина столько же хлеба, сколько покупалось у него до войны, на рубль довоенный. Индекс по всем товарам свыше 2 — при исчислении реальной заработной платы мы наш червонный рубль приравниваем к довоенному полтиннику или даже несколько меньше, и в этих реальных рублях зарплата перешагнула довоенный уровень.

Крестьяне продают по той же цене, что и до войны, то есть получают за единицу своей продукции столько же червонных рублей, сколько получали до войны в довоенных рублях, иногда меньше. За товары же промышленные платят в два раза больше. Главная опасность заключается в этом разрыве цен на продукцию деревни и продукцию города. Поэтому товарищ Сталин не совсем прав, когда он теперь хочет несколько заострить внимание на городе: «Ибо, повторяю, заработная плата имеет индекс 2, крестьянин имеет индекс 1 при общем индексе свыше 2 в рознице. Главная опасность здесь именно в крайне невыгодном для крестьянина соотношении рубля деревенского и рубля городского».

Обрушив на участников заседания столь сложные, вряд ли хорошо понятные им экономические выкладки, Рыков сделал странный вывод: «Даёт ли что-нибудь в этом году для снижения цен индустриализация? Не даёт… По-видимому, на протяжении ближайших одного-двух лет нам индустриализация реальных результатов в смысле понижения отпускных цен едва ли что даст… И какое бы решение мы ни приняли по вопросу о розничных ценах, оно не может гарантировать снижение цен на промтовары более чем на пять процентов и не в состоянии изменить того основного факта, что крестьянин продаёт свой товар минимум в два раза дешевле, чем фабрика. Индустриализация на протяжении ближайших двух-трёх лет больших успехов не даст» [345] .

Заявляя так, Рыков продемонстрировал полное незнание экономики. Незнание того, что индустриализация нигде и никогда не давала прибыли ранее, чем лет через пять-шесть, а то и десять. Такую же экономическую неграмотность поспешил продемонстрировать и «теоретик» Бухарин. Только сделал это в откровенно менторском тоне, более агрессивно, нежели Рыков. Да ещё исхитрился сделать так, что Сталину пришлось поддержать его позицию.

«Бухарин: Разговоры, которые здесь были, произвели на меня несколько странное впечатление. Посмотрите на объективное экономическое положение. Промышленность развивается быстрее, чем сельское хозяйство, а положение вещей в экономике, в области отношений между рабочим классом и крестьянством стоит на месте. Объясните, в чём тут дело? Я не знаю другого объяснения — у нас есть скрытое накопление, которое до нас не доводится.