Старый английский барон
Шрифт:
— Возражать, сэр! — воскликнул крестьянин. — Да я горжусь, что могу отдать его в услужение столь благородному рыцарю. Я не стану выдвигать никаких условий, а предоставляю вашей милости воздавать ему тем, что он заслужит.
— Превосходно, — сказал сэр Филип, — вы не пожалеете. Я обязуюсь заботиться о молодом человеке.
На том и порешили, после чего сэр Филип приобрел у крестьянина лошадь для Джона.
На следующее утро, щедро вознаградив добрую чету, напутствовавшую его благословениями и молитвами, рыцарь отправился в дорогу вместе с Джоном. Остановившись в месте, где был похоронен его верный слуга, сэр Филип заказал молебен за упокой его души, а затем не торопясь продолжил путь и благополучно прибыл в свое имение. Домочадцы обрадовались его приезду, нового слугу рыцарь оставил при себе. По возвращении он принялся искать в округе тех, кто нуждался в его помощи, видя, как попирается добродетель, сэр Филип был рад утешить и поддержать ее. Он проводил свои дни в служении Создателю и прославлял Его, неся добро Его созданиям. Часто он размышлял обо всем, что приключилось с ним во время его недавнего путешествия на запад, и на досуге записал все в подробностях.
Далее в манускрипте пропущено четыре года: {31} видимо, это входило в замысел автора. Последующий текст написан другой рукою, а начертание букв выглядит более современным.
В это время стало сбываться предсказание сэра Филипа Харкли, что рано или поздно Эдмунд своими достоинствами вызовет зависть и наживет себе врагов. Сыновья и родственники его покровителя стали искать случая уличить юношу в каком-нибудь проступке и представить в невыгодном свете. Старший сын и наследник барона, мастер Роберт, не раз ссорился из-за этого с мастером Уильямом, вторым сыном барона, поскольку тот испытывал привязанность к Эдмунду и не единожды защищал его от злобных наветов брата и других родственников, среди которых были Ричард Уэнлок и Джон Маркхэм, сыновья сестер лорда Фиц-Оуэна, а также некоторые из числа его дальней родни. Тайные завистники старались преуменьшить незаурядные достоинства Эдмунда в глазах барона и его семьи. Мало-помалу они возбудили в мастере Роберте неприязнь к Эдмунду, которая со временем укоренилась в душе юноши и превратилась в открытую враждебность.
31
Далее в манускрипте пропущено четыре года… — Эта и другие подобные ремарки — рудименты первоначального, мистификационно-стилизаторского замысла книги, который был воплощен в «Поборнике добродетели» и дезавуирован саморазоблачением автора в «Предуведомлении» к «Старому английскому барону» (см. преамбулу наст. комментария). Заметим, что, говоря о пропуске в четыре года, Рив допускает неточность: в предыдущем фрагменте упоминалось, что второму сыну барона Фиц-Оуэна (Уильяму) идет шестнадцатый год и что Эдмунд Туайфорд — его ровесник, события, описываемые далее, начинаются со времени, когда Эдмунду исполняется 18 лет. Следовательно, пробел в рукописи, под которую стилизовано повествование, охватывает здесь промежуток в 2,5—3 года. На ч е т ы р е года от начальных эпизодов книги отстоит не эпизод, непосредственно следующий за данной лакуной в повествовании, а поездка героев во Францию, описанная в романе чуть далее и относящаяся, по-видимому, к 1436 г.
Ненависть молодого Уэнлока укрепляло еще одно обстоятельство: он питал всё возраставшую страсть к единственной дочери барона, леди Эмме, а у любви орлиная зоркость, и он замечал (или, возможно, лишь внушал себе), что Эмма смотрит на Эдмунда благосклонно. Случайные услуги, которые тот оказал ей, пробудили в ней благодарность и некоторый интерес к юноше. Она изо дня в день видела его прекрасное лицо и достоинства, что, вероятно, способствовало тому, чтобы ее уважение переросло в более нежное чувство, хотя сама она не сознавала этого, полагая, что лишь платит дань признательности и дружбе.
Однажды на Рождество барон со всем семейством отправился навестить своих знакомых в Уэльсе. Когда они перебирались вброд через реку, лошадь леди Эммы, ехавшей позади своего кузена Уэнлока, оступилась и упала, сбросив всадницу в воду. Эдмунд в мгновение ока спрыгнул с коня, кинулся леди Эмме на помощь и вынес ее на берег столь быстро, что не все даже успели заметить произошедшее. С этого дня Уэнлок всячески старался уронить Эдмунда в ее мнении, леди Эмма же полагала долгом благодарности и справедливости защищать юношу от злобных нападок врагов. Как-то раз она спросила Уэнлока, почему он так старается заслужить ее расположение, наговаривая на Эдмунда, которому она многим обязана. Он не нашелся, что ответить, но обида глубоко укоренилась в его уязвленном сердце, и с тех пор любое слово, сказанное в похвалу Эдмунду, точно отравленная стрела терзало душевную рану Уэнлока, воспалявшуюся с каждым днем всё сильнее. Порою, рассуждая о мнимых прегрешениях Эдмунда, он находил им оправдания, с тем чтобы при другом случае приписать юноше грех неблагодарности. Злоба разрушительнее всего воздействует на сердце, стремящееся утаить ее, искусно скрываемая, она часто является под личиной прямодушия. Так Уэнлок и Маркхэм злоупотребляли доверчивостью мастера Роберта и других родственников барона, один мастер Уильям устоял против всех их наветов.
Той же осенью, когда Эдмунду исполнилось восемнадцать лет, барон объявил о своем намерении с наступлением весны послать молодых людей, принадлежавших его дому, во Францию поучиться ратному искусству и показать свою смелость и ловкость.
Недруги Эдмунда столь искусно скрывали свою вражду к нему, что его покровитель ни о чем не догадывался, однако среди слуг, нередко самых внимательных соглядатаев жизни господ, ходили о ней толки. Эдмунд пользовался любовью слуг, и, надо полагать, не без основания, ибо они редко когда доброжелательно относятся к приживалам или вошедшим в доверие челядинцам и обычно питают к ним зависть и неприязнь. Эдмунд был любезен с прислугой без фамильярности, чем и снискал ее расположение, которого особо не добивался. Среди слуг барона был старик по имени Джозеф Хауэлл, который в свое время служил старому лорду Ловелу и его сыну. А когда молодой лорд умер и сэр Уолтер продал замок своему зятю, барону Фиц-Оуэну, Джозефа, единственного из прежних слуг, оставили там, поручив следить за порядком до прибытия нового владельца, последний же взял его к себе на службу. Джозеф был человеком, который мало говорил, но много размышлял, он молча усердно занимался своим делом, более озабоченный исполнением собственного долга, нежели стяжанием милостей, и, казалось, не стремился подняться выше, вполне довольствуясь своим нынешним положением. Этот старик, когда вокруг никого не было, подолгу любовался Эдмундом, а порою глубоко вздыхал, и по его щеке катилась слеза, как ни пытался он ее удержать. Однажды Эдмунд заметил, что слуга растроганно вытирает глаза ладонью, и спросил:
— Мой добрый друг, почему ты смотришь на меня так пристально и с такой нежностью?
Старик ответил:
— Потому что люблю вас, мастер Эдмунд, и желаю вам добра.
— Я от души благодарен тебе, но могу отплатить тебе за любовь лишь ответной любовью, поверь, самой искренней.
— Спасибо, сэр, — молвил старик. — Это всё, чего я желаю, и больше, нежели заслуживаю.
— Не говори так, — возразил Эдмунд. — Если бы я мог лучше отблагодарить тебя, я не произносил бы так много слов, но, увы, кроме слов, у меня ничего нет.
Сказав так, он пожал руку Джозефу, и тот, желая скрыть свои чувства, поспешил уйти, бормоча:
— Да благословит вас Господь, мастер Эдмунд, и да ниспошлет вам судьбу, достойную вас! Ну как не думать, что вы рождены для более высокого положения?!
— Ты же знаешь, что это не так, — произнес Эдмунд, но Джозеф уже удалился и не услышал его.
Внимание и интерес посторонних, любовь отдельных обитателей замка вместе с тем осознанием своих достоинств, которое дано незаурядным натурам, порою разжигали в сердце Эдмунда огонь честолюбия, но юноша не позволял ему разгореться, напоминая себе о своем низком происхождении и зависимом положении. Он был скромен, но отважен, кроток и учтив со всеми, общителен и искренен с любящими его, с ненавидящими — сдержан и любезен, щедр и полон сострадания к несчастьям ближних, почтителен без подобострастия со своим покровителем и знатными особами.
Однажды, когда он мужественно защищался от злокозненных измышлений, мастер Роберт обвинил его в том, что он спесив и высокомерен с родственниками барона. Эдмунд отрицал это обвинение смиренно, но твердо. Тогда мастер Роберт резко спросил:
— Как смеешь ты возражать моим кузенам? Уж не хочешь ли ты уличить их во лжи?
— Я не скажу ни слова, сэр, — ответил Эдмунд, — но буду вести себя так, что вы сами им не поверите.
Мастер Роберт надменно приказал ему молчать и помнить свое место, впредь не вступая в спор с людьми, столь превосходящими его во всех отношениях.
Из-за приготовлений к отъезду во Францию раздоры несколько утихли. Мастер Роберт перед отбытием должен был явиться ко двору, где его, как все надеялись, ожидало посвящение в рыцари. Барон хотел назначить ему в оруженосцы Эдмунда, но давние недруги юноши воспрепятствовали этому, уговорив Роберта остановить свой выбор на человеке из числа его собственных слуг, некоем Томасе Хьюсоне, которого смутьяны неустанно подстрекали к соперничеству с Эдмундом и который не упускал случая задеть юношу. Однако это решение лишь сильно уронило мастера Роберта во мнении всех, кто знал о достоинствах Эдмунда и счел, что молодой человек показал себя весьма недалеким, если не сумел оценить и вознаградить оные.
Эдмунд испросил у своего господина разрешения стать слугою мастера Уильяма.
— А когда его посвятят в рыцари, что, без сомнения, произойдет в один прекрасный день, — добавил Эдмунд, — он обещал сделать меня своим оруженосцем.
Барон исполнил просьбу Эдмунда, и тот, будучи избавлен от необходимости прислуживать остальным членам семьи барона, всецело посвятил себя служению своему дражайшему мастеру Уильяму, который обращался с ним на людях как с доверенным слугою, а наедине как с задушевным другом и братом.
Тогда его враги устроили заговор {32} и, обсудив вместе, как дать выход своей ненависти, решили до отъезда во Францию относиться к Эдмунду с равнодушием и небрежением, а после тем или иным способом заставить всех усомниться в его доблести и, подтолкнув его на какой-нибудь безрассудно-опасный поступок, избавиться от юноши навсегда.
В те дни Англию постигла невосполнимая утрата — скончался великий герцог Бедфордский {33} . Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, стал регентом Франции {34} , многие провинции которой восстали {35} и перешли на сторону дофина Карла {36} . Одно сражение следовало за другим, сдавались и брались города {37} , и молодому поколению обеих стран выпало множество случаев испытать свою доблесть и ратное искусство.
32
…враги устроили заговор… — В оригинале использовано слово «cabal», означающее, согласно Оксфордскому словарю английского языка, «тайную интригу злонамеренного характера, организованную узким кругом лиц», «секретную или приватную встречу ‹…› участников какой-либо клики либо группировки», «небольшую группу людей, вовлеченных в тайные происки или козни» (The Oxford English Dictionary: [In 13 vol.]. Oxford: Oxford University Press, 1933. Vol. 2. P. 2). В указанных значениях существительное «cabal» начало употребляться лишь с сер. XVII в., и анахроничное появление этого слова в романе, выдаваемом за манускрипт четырехсотлетней давности, — явный след вмешательства в текст вымышленного «редактора-переводчика».
33
В те дни… скончался великий герцог Бедфордский. — Герцог Бедфордский умер 14 сентября 1435 г. Как следует из текста романа, Эдмунду исполнилось этой осенью 18 лет. Следовательно, он родился (а его отец, лорд Ловел, был убит) в 1417 г.; события же, открывающие книгу, происходят спустя 15 лет после смерти Артура Ловела и, соответственно, относятся к 1432 г.
34
Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, стал регентом Франции… — Должность английского наместника во Франции Ричард Плантагенет, 3-й герцог Йоркский (1411—1460), занимал в 1436—1437 гг. и 1440—1445 гг. В этом и следующем фрагменте Рив, судя по всему, «сжимает» повествовательное время и синхронизирует разные исторические события, в реальности имевшие место как несколько позже, так и значительно раньше 1435 г.
35
…многие провинции… восстали… — В 1434—1436 гг. в оккупированных французских областях, и в первую очередь в Нормандии (где, судя по упоминанию чуть далее Руана, и разворачиваются батальные эпизоды романа), разгорелась настоящая партизанская война против англичан. Народное сопротивление, число участников которого в отдельных районах достигало 50 тысяч человек, порой возглавлялось французскими рыцарями и поддерживалось действиями войск короля Карла VII (см. ниже примеч. 36). Тем не менее в 1436 г. ценой немалых усилий английской армии партизанское движение на севере Франции было жестоко подавлено.
Не исключено также, что здесь имеется в виду другое событие, произошедшее вскоре после смерти герцога Бедфордского. 21 сентября 1435 г., после демонстративного отбытия английской делегации с переговоров в Аррасе (созванных по инициативе Папы Римского Евгения IV для заключения мира между Англией и Францией), Филипп Добрый (1396—1467, герцог Бургундский с 1419 г.), долгое время бывший союзником англичан, перешел на сторону Карла VII. Потеря столь влиятельного союзника, как Бургундия, во многом предопределила поражение Англии в Столетней войне.
36
…дофина Карла. — Именование короля Франции Карла VII Валуа (1403—1461, правил с 1422 г.) д о ф и н о м (т. е. не королем, а всего лишь наследником престола) в связи с событиями, относящимися к 1430-м годам, — очевидный анахронизм. Договор в Труа (см. выше примеч. 15, 16), идеологически подготовленный окружением герцога Бургундского и поддержанный королевой Франции Изабеллой Баварской (ок. 1370—1435), формально был мирным договором воюющих сторон, но по сути представлял собой политическую сделку между английской правящей династией и «бургундской партией» и прописывал условия, на которых последняя соглашалась помочь утверждению английской власти во Франции. По условиям договора (фактически являвшегося договором об объединении французской и английской корон) король Англии Генрих V становился регентом и наследником французского престола. За безумным Карлом VI Валуа (1368—1422), правившим с 1380 г., пожизненно сохранялся титул французского короля; однако перед Францией стояла реальная перспектива потерять после его смерти государственную независимость и стать частью объединенного англо-французского королевства. Предусмотренный договором брак Генриха V с дочерью Карла VI Екатериной (1401—1437) обеспечивал их детям право наследования французской короны. Сын же Карла VI и Изабеллы Баварской, дофин Карл, был лишен наследных прав, объявлен бастардом (незаконнорожденным) и приговорен к изгнанию из Франции.
Однако политический расчет англичан на то, что смерть тяжелобольного Карла VI откроет Генриху VI путь к французской короне, не оправдался. Английский король умер р а н ь ш е Карла VI — внезапно, в расцвете лет — умер р е г е н т о м Франции, а не королем. Всего через шесть недель после этого не стало Карла VI. Воспользовавшись ситуацией безвластия и юридически двусмысленным положением сторонников объединения корон, дофин Карл объявил договор в Труа незаконным и провозгласил себя французским королем Карлом VII. Англичане и герцог Бургундский отвергли его притязания на титул и корону; исполняя предсмертную волю Генриха V, они возвели на французский престол его сына — девятимесячного Генриха VI. Франция окончательно раскололась на два политических лагеря (каждый из которых имел своего короля-лидера, не признанного противоположной стороной) и распалась на три крупных территориальных образования: север страны был оккупирован и подчинялся английскому наместнику — герцогу Бедфордскому, восточные области находились под властью герцога Бургундского, провинции, расположенные южнее р. Луары, управлялись Карлом VII.
Самопровозглашенный король стал реальной политической силой, весьма опасной для англичан, поскольку воспринимался широкими слоями населения Франции как законный представитель французской королевской династии, как национальный лидер, как символ независимости государства и знамя сопротивления английской оккупации. В июле 1429 г., после Орлеанского триумфа Жанны д’Арк (ок. 1412—1431), Карл VII наконец короновался в Реймсском соборе — традиционном месте коронации французских монархов — и тем самым приобрел легитимность не только в глазах народа, но и в международном общественном мнении. Англичане, как и в 1422 г., опровергли его права на престол и противопоставили ему «законного» короля — малолетнего Генриха VI, который был торжественно коронован в Париже в кон. 1431 г. Однако позднее, после поражения Англии в Столетней войне, королевский статус Карла VII получил окончательное признание, и период с 1422 по 1461 г. с тех пор традиционно считается в европейской историографии временем его правления во Франции.
37
Одно сражение следовало за другим, сдавались и брались города… — Эта характеристика в большей степени соответствует событиям не 1435 г., а 1436—1439 гг., когда Англия предприняла несколько отчаянных попыток переломить ход войны и резко активизировала свои боевые действия во Франции. «Высадившиеся в 1436 г. в Кале английские войска во главе с герцогом Ричардом Йоркским совершили грабительский устрашающий рейд по Фландрии. ‹…› За этим последовал ряд успехов английских войск: они отбили у французов несколько городов в Нормандии и Мене, захватили Понтуаз, закрепили свои позиции в Иль-де-Франсе, что позволило совершать рейды до самых стен Парижа. ‹…› К концу 1436 — началу 1437 г. англичане развернули войну во Франции с невиданным после 1420 г. размахом: их войска действовали одновременно во Фландрии и Гиени. В 1436—1438 гг. во Францию из Англии ежегодно направлялись подкрепления. И все же в целом военные действия шли с переменным успехом; удачам английских войск противостояли успешные операции французов (захват Суассона, укрепление позиций на северо-востоке Франции). К началу 1439 г. стало ясно, что огромные затраты средств и сил не принесли Англии решающего перелома в войне» ( Басовская Н. И.Столетняя война 1337—1453 гг. М.: Высш. школа. 1985. С. 136).