Чтение онлайн

Олексан не помнил, сколько времени он провел в "ожидалке". Вместе с ним сидела пожилая женщина, время от времени она судорожно вздыхала и шептала что-то невнятное. Но Олексану было не до чужого горя. Заслышав стон из палат, он вздрагивал, точно подстегнутый плетью. К нему никто не выходил, его не звали, и он горбился на жесткой скамейке, стиснув голову обеими руками…

Шофера Васю он отпустил домой: чего ему тут зря торчать, да и машина понадобится в колхозе.

— Спасибо тебе, Василий…

— Ну-у, нашел о чем говорить! Лишь бы все обошлось… В случае чего звони в Акагурт, у них тут телефон имеется.

— Поезжай, Василий. Дома ты пока… не рассказывай, мать и без того больная. Харитону Андреичу передай, чтоб не искали меня.

Он остался сидеть в душной, полутемной комнате, где из умывальника с тихим звоном срывались капельки воды и мерно отсчитывали время, которому Олексан потерял счет после той получасовой бешеной гонки, когда они с Васей приехали в Бигру. Соскочив с машины, он бегом кинулся к дому тестя и еще во дворе услышал чьи-то громкие причитания. Кричала и причитала Глашина мать, а сама Глаша с закрытыми глазами, очень бледная, неподвижно лежала на кровати. Около нее хлопотала незнакомая старуха с морщинистым, точно печеная картошка, лицом. Завидев Олексана, она проворно юркнула за печку. Несколько женщин испуганно жались возле дверей.

Олексан бросился к Глаше, взял ее за руку.

— Глаша!.. Глаш, ты меня узнаешь? Это я, Олексан…

Неясная тень прошла по ее лицу, веки дрогнули и на мгновение поднялись.

Тугой петлей захлестнуло, перехватило горло позднее раскаяние: эх, если б на день раньше приехать к тебе, Глаша!

Тем временем Вася забрался в сарай и сбросил несколько охапок сена, заготовленного Самсоновым на зиму для скотины. Уложив сено в кузов машины, он постелил поверху старую одежду, которую высмотрел в сенцах.

Вдвоем с Олексаном они на руках вынесли Глашу и осторожно уложили в кузове.

— Вася, теперь жми в Акташ. Веди осторожнее…

— Знаю, чего там. Ты придерживай ее, чтоб не трясло.

Олексан сидел в кузове, придерживая Глашу за плечи. Временами ему начинало казаться, что Глаша умирает, он торопливо хватал ее за руку, с замирающим сердцем пытался уловить еле заметное биение пульса. Машину нещадно трясло, а загрубелая кожа на пальцах почти не ощущала нежных толчков крови.

Остановив машину во дворе больницы, Вася что-то крикнул Олексану и побежал к приземистому, длинному корпусу. Вскоре пришли санитарки с носилками, уложили на них Глашу и понесли в корпус. Олексан хотел пройти следом, но ему сказали, чтоб подождал. Он остался стоять на крыльце, подавленный горем. Толкнув, его дверью, на крыльцо вышел человек в очках и белом халате, на голове у него тоже была надета круглая белая шапочка, только ботинки на ногах выделялись ослепительной чернотой. Сорвав с переносицы очки, он из-под густых бровей просверлил Олексана колючими глазами и сердито закричал:

— Вы привезли больную? Варвары, куда смотрели, где были у вас глаза, я спрашиваю?! Довести человека до такого состояния! Судить вас за это, судить по всей строгости! Варвары!..

Накричав на Олексана, он повернулся и ушел, сильно хлопнув дверью. И вот теперь Олексан сидит здесь. Сколько же времени прошло? Час, два или десять?..

Неожиданно со звоном раскрылась стеклянная дверь, в "ожидалку" вошла сестра. Она почему-то строго посмотрела на Олексана и подошла к сидевшей на другой скамейке женщине.

— Вы к Петровой Марии?

Женщина засуетилась, торопливо поднялась со скамьи.

— К ней, милушка. Сноха она мне, сноха. Господи, не беда ли какая?

Сестра слабо улыбнулась:

— Да чего вы испугались, мамаша? Теперь уже все позади, радоваться надо: сына родила ваша сноха. Вот теперь вы и бабушка!

Женщина трижды перекрестилась и уголком платка стала вытирать слезы.

— Слава богу, значит, сын? Ну и хорошо… А я уже давно бабушка: у старшего и среднего сына по двое детей, а эта сноха — младшенькая. Первенький у нее… Так говоришь, сын, милушка?

— Сын, сын! — засмеялась сестра. — А вам кого хотелось?

— А мне все одно, хоть парень, хоть девка! Так и так мне придется нянчить, я для всех одинаково бабушка. Лишних не будет, все свои, родные! — Вспомнив о своем, она принялась суетливо развязывать узелок, приговаривая при этом. — Ах ты, боже мой, чуть не забыла! Про гостинцы, говорю, чуть не забыла. Здесь у меня домашние пирожочки, да в лавке купила конфет в бумажке. Передашь, поди, милушка?

Сестра замахала на нее руками:

— Что ты, что ты, бабушка, у нас этого делать нельзя, строго запрещено! Все, что потребуется, ей дадут здесь. А то, чего доброго, еще инфекцию занесете. Заразу, значит, какую-нибудь. Вы теперь не беспокойтесь, идите домой. А отец-то ребеночка где? С отцами мы просто не рады, прямо в окна лезут, лишь бы поглядеть на своих. Такой народец!

— А отцу, милушка, совсем некогда. Он у меня шофером работает, услали куда-то на три дня. Он-то сына ждал, помощничка, обрадуется, поди!

Сестра взялась за дверную ручку, чтобы уйти, Олек-сан несмело остановил ее:

— Скажите, как там Кабышева? Вы должны знать… Кабышева Глафира, ее сегодня на машине доставили.

Сестра оглядела Олексана с ног до головы и сухо на ходу бросила:

— Вы ее муж? Она сейчас в операционной…

Стеклянная дверь со звоном захлопнулась. Звон этот раздался в ушах Олексана оглушительным раскатом, грома. Он тяжело опустился на скамью. Старая женщина, не обращая на него внимания, аккуратно завязывала свой узелок и бормотала себе под нос: "Эк-кая беда, скажут же: заразу, говорит, занесешь! Какая зараза может быть в хлебе? Который год едим, и все ничего, слава богу, покуда здоровы, на болезни не жалуемся… Видно, придется обратно нести, коли не берут передачу. И то, дома внучат угощу, пирожки славненькие…" Не переставая рассуждать сама с собой, она ушла, с Олексаном они не обменялись ни словом. Счастье с несчастьем рядом ходят, да друг с дружкой не знаются…

Олексану теперь на месте не сиделось. Он вышел во двор больницы. Прохаживаясь взад-вперед, одну за другой курил папиросы; узнав у няни, где операционная, долго стоял под окнами, стараясь что-нибудь услышать. Но окна в хирургической даже летом были с двойными рамами, через плотно задвинутые занавески ничего не видно, мелькают лишь неясные тени.

За эти часы мучительного ожидания перед глазами Олексана прошла вся их совместная жизнь с Глашей. Он нещадно ругал себя за то, что ссорился с Глашей, был несправедлив к ней. Теперь причины этих ссор казались ему мелочными и ненужными. Все то, в чем он когда-то упрекал Глашу, сейчас отступило перед большим горем, в сердце у него осталось лишь одно: Глаша должна жить!

…Когда в больших окнах больничного корпуса зажглись огни, Олексана позвали к главному хирургу. Им оказался тот самый мужчина, который зло накричал на Олексана, только теперь он был без халата и белой шапочки на голове. Неслышно расхаживая по узкому, вытертому ковру, он теперь говорил спокойно и лаже с сочувствием:

— …Будет жить. Мы сделали все, что могли, Кабышев. Вы, я вижу, сильный человек, поэтому не собираюсь ничего скрывать. Ваша жена сейчас в тяжелом состоянии, но мы ее поставим на ноги. Она, я надеюсь, выздоровеет, у нее завидно крепкий организм. А ребенок…