Чтение онлайн

Их кредо было таково: все, что не дух, обречено на уничтожение и не заслуживает уважения. И хотя они были суровы к себе, они были мягки к другим; они допускали, что не каждый может жить в такой суровой дисциплине, и поэтому все, что было необходимо для спасения души, — это верить в их учение, быть крезеном, оказывать им уважение и принять последнее право крещения в веру перед самой смертью.

Вот почему так много жителей деревни выходили из своих домов, чтобы пасть ниц у их ног и просить их благословения, когда они проходили мимо. Еретики впервые пришли сюда с тех пор, как они поселились в Сен-Ибаре, и Фабриция не осознавала, как много крезенов было в одной только их деревне.

Она с любопытством наблюдала за ними, и лишь в последний момент поняла, что они направляются к ее собственному дому. Элионора, стоявшая рядом, казалось, ничуть не удивилась такой чести. Фабриция, скорее, поняла, что мать этого ждала, и когда она осознала причину, ее щеки вспыхнули от унижения.

Гильем Виталь остановился у их двери. Элионора опустилась на колени.

— Благослови меня, отец, и молись, чтобы я пришла к доброму концу.

Гильем дал ей свое благословение, а затем посмотрел на Фабрицию, предлагая ей то же самое. Фабриция откинула капюшон и опустила голову, но не попросила его благословения. Как и Ансельм, она все еще считала себя католичкой, что бы кто ни говорил.

Элионора провела двух священников внутрь и усадила их у огня. Она принесла им воды и немного хлеба. Они мало что ели, как ей говорили, — никогда ни мяса, ни вина, и постились не только в Великий пост, но и круглый год. Это было видно по их виду.

Ей было странно видеть, как кто-то преломляет хлеб, не осенив себя крестным знамением. После этого они преклонили колени для молитвы «Отче наш», и когда Элионора присоединилась, Фабриция тоже опустилась на колени. «В этом нет ничего плохого, — подумала она, — хоть папе и не понравилось бы это видеть».

— Значит, ты и есть та самая знаменитая Фабриция? — сказал наконец Гильем. Он протянул руку, приглашая ее подойти ближе. Его костлявые запястья были покрыты ковром темных волос. Она много слышала о нем с тех пор, как они приехали в горы: о его проповедях, его поразительной энергии, его искусстве целителя. Физически он был не более чем бледным скелетом с пронзительными черными глазами, хотя его манеры не соответствовали внешности, ибо он держался как добрый дядюшка. — Покажи мне эти раны.

Фабриция посмотрела на мать.

— Ты рассказывала людям об этом?

— Зачем мне кому-то рассказывать? Они и так уже достаточно болтают.

— Они поэтому сюда пришли?

— А что мне было делать? Ты со мной об этом не говоришь. Отец Гильем — лучший лекарь в горах. Все это знают.

— Дай мне руки, — сказал Гильем. — Ну же, я не причиню тебе вреда.

Фабриция стянула перчатки. Гильем очень осторожно размотал обрывки ткани, которыми она их перевязала. Когда он снял повязку, она услышала, как его спутник резко вздохнул и отвернулся.

Гильем нахмурился.

— Тебе, должно быть, очень больно.

— Иногда.

— Но эти раны, они же пронзили ладони почти насквозь. Давно они у тебя?

Когда Фабриция не ответила, он повернулся к Элионоре.

— Когда погода потеплела, а она все не снимала перчаток, я заподозрила неладное. Тогда я и узнала. Сколько это длилось до того, не знаю.

Он поднес ее руку к своему носу и вдохнул. Казалось, он был глубоко озадачен.

— Но нет ни гниения, ни дурных соков, ни выделений. — Он посмотрел на Фабрицию. — Как тебе удается содержать рану в такой чистоте?

Фабриция попыталась вырвать у него руку, но он крепко ее сжал. Для такого худого человека он был очень силен.

— Никак. Я просто перевязываю их тряпками, чтобы кровь не просачивалась.

Гильем покачал головой.

— Твоя мать говорит, у тебя и на ногах такие же раны. Покажи.

Фабриция села на скамью и сняла сапоги. Одна из повязок была в крови.

— Это невозможно, — сказал его спутник.

Гильем казался менее взволнованным. Он положил одну из ее ступней себе на колени и внимательно ее рассмотрел.

— Как ты ходишь?

— Иногда трудно.

— Трудно? Ты должна быть калекой. Откуда у тебя такие раны? Тебя кто-то обидел? Может, отец?

— Папа никогда бы меня не обидел!

— Тогда кто это сделал?

— Никто этого не делал.

— Это ты?

— Не понимаю.

Гильем посмотрел на Элионору.

— Она сама нанесла себе эти раны.

Фабриция отвернулась и быстро перевязала ноги. Она чувствовала, как на нее прожигающим взглядом смотрит мать.

— Я тоже так думаю, — сказала Элионора.

— Думайте, что хотите.

— Другого объяснения нет, — сказал Гильем.

— Но почему у нее нет гнили и лихорадки?

— Вы целительница? — спросил он Элионору, указывая на пучки трав, сушившихся над очагом и на окнах.

— Я готовлю зелья и снадобья, когда просят. Научилась у матери, а она — у своей матери.

— Вы учили Фабрицию?

Элиоонора покачала головой.

— Значит, она, должно быть, наблюдала за вами. Она использует зелья для очищения ран. И все же, признаюсь, она должна быть очень искусна, ибо раны глубоки. Воля ее необычайна, ведь она, должно быть, каждый день сильно страдает.

— Мой муж говорит, что это раны Иисуса на кресте, — сказала Элионора.

При этих словах Гильем помрачнел.

— Крест. Эта ужасная пытка, которую Блудница Вавилонская стремится прославить. Ваша дочь слишком близко к сердцу приняла их ложь. — Фабриция побледнела. Она так и не привыкла слышать, как эти кроткие люди называют Папу блудницей.

Он снова повернулся к ней.

— Крест — не то, что следует почитать.

— Вы думаете, я этого хочу, что я сама бы с собой такое сделала? Думаете, я хочу, чтобы все смотрели на меня, как на дьявола? Этого хотела Богоматерь, а не я!

— Какая дама? — спросил Гильем. Такой мягкий голос, такие неотразимые глаза, что было бы легко во всем ему признаться, чтобы он сказал ей, что все это — фантазии юной девушки. Но ей было уже почти девятнадцать, и она больше не была девушкой.

И потом, как он мог понять? При всей своей кротости и благочестии, Добрые люди были так же убеждены в своей правоте, как и священники.

Она надела сапоги и выбежала из дома, вниз, в поля, чтобы побыть одной.