Чтение онлайн

Она давно боялась медленного погружения в безумие, что закончит свои дни в сточной канаве, с пеной на губах, покрытая нечистотами, под градом камней насмехающихся мальчишек. Она решила, что если вместо этого уединится в монастыре, то избавит мать и отца от своего позора, и их не изгонят вместе с ней.

— Прошу, Пресвятая Матерь, прекрати это, — прошептала она. Измученная, она закрыла глаза, боясь уснуть из-за снов, которые могли прийти.

И приснился ей рыцарь со стальными голубыми глазами. Она ехала на пони, а он шел рядом, ведя его за недоуздок. Он улыбался ей. Внезапно он упал со стрелой в груди. Он исчез в пропасти, что разверзлась у горы рядом с ними. Она проснулась среди ночи, выкрикивая его имя.

Филипп.

Верси, в пятнадцати лье от Труа

Бургундия, Франция

— Алезаис, сердце мое.

Она сидела на нем верхом, заложив руки за голову и поправляя локоны, свободно рассыпавшиеся по плечам. Он обхватил ее груди, словно маленькие плоды, темные и спелые. В темноте ее глаза были как у кошки.

Синие ночные занавеси на деревянном балдахине были подвязаны. Стояло позднее лето, и мягкий медный отсвет заката угасал за окном, а струйка дыма вилась к сквозняку. В воздухе стоял аромат свежесожженного розмарина.

Его жена, такая хрупкая, такая бледная при свете дня, с наступлением сумерек преображалась. «Ты черпаешь силу от луны», — сказал он ей однажды.

Она выгнула спину, ее бедра извивались змеей, и каждое движение исторгало из его уст новый стон. Она владела искусством королевского палача, медленно и мучительно подводя его к маленькой смерти.

Она нежно укусила его за мочку уха.

— Веди меня на ристалище, мой воин. Вонзи свое копье так глубоко, как только сможешь.

Он взял ее лицо в свои ладони.

— Алезаис, милая моя, любимая. — Он чувствовал на лице ее дыхание — кислое вино и земляника, — и искал золотую тень ее души в обители ее глаз. — Ты — моя надежда.

*

Он вздрогнул и понял, что задремал в седле. Его оруженосец указал вперед: над долиной, на изгибе реки, высился замок. Струйка дыма поднималась от главной башни и расплывалась по грязному небу; в бойницах донжона мелькал свет факела. Он отыскал взглядом окно их спальни, высоко в башне. Он знал, что под ним стоит окованный железом сундук, украшенный витыми узорами, в котором она хранила свои сокровища и редкости. Он служил ей и скамьей у окна, и аналоем, и он гадал, там ли она сейчас, видит ли его.

Его жена, его дом.

Он чувствовал на себе множество взглядов. Ему хотелось проскакать остаток пути галопом, но он не мог. Грязь замерзла, превратившись в лед, и была изрыта колеями от телег, и его лошадь, измученная, спотыкалась. Он гнал ее безжалостно, чтобы успеть до темноты.

Где-то в горах завыл волк, и он перекрестился.

Они остановились у ворот, и его оруженосец выкрикнул пароль. Деревянные створки воротной башни с грохотом отворились.

Факелы уже были зажжены; из донжона и конюшен высыпали слуги. Он был дома; на одно мимолетное мгновение он снова почувствовал себя молодым и невредимым. Но едва он ухватился за этот миг, как почувствовал, что тот ускользает из рук.

Он искал ее среди слуг и солдат, но ее не было. Он сразу понял: что-то не так. Это было написано на их лицах. Они отводили глаза, никто не хотел произносить роковые слова.

Он соскочил с лошади. Рено, его оруженосец, протиснулся вперед.

— Просто скажи, — произнес Филипп.

— Она умерла; прошло полгода. Это случилось в канун Благовещения.

— Как?

— Роды.

Он вспомнил их последнюю ночь. «Веди меня на ристалище, мой воин. Вонзи свое копье так глубоко, как только сможешь». Так вот оно что. Он сам посеял семя своего отчаяния.

— Хотел бы я сказать тебе иное, — промолвил Рено и опустился на одно колено. Вся его челядь последовала его примеру.

Ему хотелось рухнуть на колени в грязь вместе с ними, но так было нельзя, ведь он по-прежнему был хозяином этого замка и этих людей. Он чувствовал, что все смотрят на него. Редкостное чувство — когда тебя жалеют.

«Я не хочу зрителей для своего горя, — подумал он, — я бы предпочел остаться один, вдали от этой вони дыма, лошадей и грязи».

— Позаботьтесь о моей лошади, — сказал он и, хромая, вошел внутрь.

*

На следующий день ее фрейлины непременно должны были поведать ему, как все случилось. Схватки начались после мессы; она мучилась с ребенком весь следующий день и всю ночь, прежде чем Рено послали за знахаркой из деревни. Как она страдала и стонала! Когда же дитя наконец родилось, хлынула кровь: не хватило всего полотна в замке, чтобы остановить поток. Некоторых женщин послали в часовню молиться. «Я просто хочу спать», — сказала она. «Не закрывай глаза», — твердили мы ей все, не так ли? Но мы не смогли помешать. Она не очнулась. А кожа ее! Холодная, как замшелый камень.

Он предпочел бы краткий рассказ, но они хотели поведать ему каждую деталь. Все эти месяцы это было их бременем, и им нужно было освободиться от его тяжести, передать его ему. Теперь оно было его.

«Мы не виноваты. Мы сделали все, что могли».

— Она что-нибудь сказала? — спросил он.

Они покачали головами. Одно слово с ее смертного одра могло бы что-то изменить. Но, похоже, сказать было нечего.

Позвали священника, и она угасла ночью. Все проснулись и увидели, что шиферные крыши припорошены снегом, а их госпожа застыла в смерти.

Он отослал их всех, поднялся по лестнице в их спальню и с тревогой присел на край кровати, где она умерла. Кислый ветер выл за стенами, а свечи оплывали и плясали.

Он пытался представить ее лицо, но оно уже тускнело. Еще днем он мог вызвать в памяти каждый локон, каждый взгляд, но тогда она была для него живой, хоть и полгода лежала в могиле. Он услышал ее голос из темного коридора. «Ты даже не спросил о ребенке».

— Не могу поверить, что ты оставила меня здесь одного, — сказал он.

Что она сказала перед его отъездом? «Обещай мне, что вернешься домой целым и невредимым». Ему и в голову не пришло сказать: «Обещай мне, что ты будешь жива, когда я вернусь». Теперь ее не было, солнце скрылось за ней, и он не мог смотреть на свет.

Она пыталась заставить его остаться.

— Не могу, — сказал он ей. — Я рыцарь, и я дал обет совершить паломничество в Святую землю и сражаться за Господа. Я должен исполнить свой долг.

— Я боюсь, что если ты уедешь, мы расстанемся навсегда.