Стихи и поэмы
Шрифт:
* Весна! но что мн принесетъ *
Поэмы
КАМЕНОТЕС
Японская сказка
В Японии, под небом раскаленным, Трудился день и ночь в каменоломне Каменотес; он старился в работе, А, ни богатств, ни почести, ни славы Не наживал тяжелыми трудами. И много раз в безмолвном мраке ночи, В часы бессонниц он мечтал о счастье И много раз завидовал богатству, Когда ему случайного доводилось Кортеж вельможи знатного увидеть. Как он хотел возлечь бы горделиво На затканные золотом носилки, Под яркий пурпур зонтиков широких! И тайно он молился небесам… И небеса услышали молитву: И раз, уснув простым каменотесом, Проснулся он властительным царем. Его рабы душистыми водами Опрыскали и легким опахалом С его лица докучных мух согнали И, возложив на пышные носилки, По городу смиренно понесли. Был душный день. Палило зноем солнце, Деревья никли пыльною листвой; От каменных строений, как от печки, Тепло струилось; гладь реки зеркальной Расплавленным сверкала серебром; Пыль золотя, слепило очи солнце, Недвижным блеском в воздухе, разлившись. Уже семь суток не было дождя; Уже семь суток солнце так палило! Напрасно царь из звонкого кувшина Прохладным зельем смачивал гортань; Его рабы напрасного помавали Над головой венчанной веерами Зеленых пальм, — царя томило солнце И жгло гортань и ослепляло взор. Он солнцу стал завидовать и думал: "Как хорошо бы на небе далеком, В безбрежном море синего эфира Бросать лучи и быть непобедимым! О небеса, зачем я не светило!” И небеса услышали молитву… И раз, уснув царем под балдахином. Резного ложа, поутру вставал он В мерцании багровом на востоке Средь сонма звезд, бледнеющих пред ним. Он солнцем стал, и от его дыханья Лилось тепло, лучами исходя; И взор его блистающий и жгучий Проникнул в рощи сквозь густые кедры, Затрепетал на зыби океана И сжег пески безжизненных пустынь. Он, из зерна пшеницы вывел колос, Из желудя — величественный дуб, Душистым соком брызнул в ананасы И отвердил кокосовый орех. Но вот однажды воздух, утомившись Тяжелым зноем, стал сбирать от моря И от озер, разлившихся широко, Прохладный пар, и быстро беглый ветер Сгустил пары в седые облака; И облака сплотились грозного в тучи, Диск солнечный скрывая от людей. И не могло пробить лучами солнце Воздушную броню тяжелой тучи И с горькою воскликнуло досадой: "Бессильно я пред тучею бродячей! О небеса, зачем я только солнце, — Не лучше ль быть властительницей-тучей!” И небеса услышали молитву… И раз, зашедши алою зарею, Наутро солнце разлилося в тучу. Как черное руно овцы гигантской, Седая туча двигалась по небу И ткала тени в воздухе сгущенном, И двигала сердито главы пальм. И вот она нахмурилась ужасней: В ее волнистых змеевидных складках Сверкнул язык мигающей стрелы, — Так блещет взор из-под ресницы грозной… И грянул гром, и звучно град запрядал, Клоня колосья рисовых полей. Взметнулась пыль по вспыхнувшей пустыне, Надулися зоба челнов крылатых, Запенилися воды океана; И стаей львов серебряных с рычаньем Они ползли к задумчивой скале, Которая спокойно возвышалась У берегов разъяренного моря, Как бы смеясь над бешенством волны. И вспыхнула суровее стихия, Увидя мир скалы непобедимый, И, как котел, огнями разогретый, Метнулись волны злые океана И на скалу с размаху набежали, Но не могли слизнуть они скалу. И, в бешенстве раскатываясь громом, Сказала туча в зависти дрожащей: "О небеса! зачем я не скала!” И небеса услышали молитву… Медлительно умчавшаяся туча Проснулася гранитною скалою. И вот скала, в оцепененьи смутном Вперивши взор на землю и на небо, Заметила, что у ее подножья И день и ночь какое-то созданье, Едва-едва заметное вершине, Стучит тяжелым молотом, как будто Добиться слова хочет от гранита. И чувствует скала, что с каждым годом Она худеет, что гранит подножья Болит от ран, что с каждым днем слышнее И тяжелей удары молотка. И думает скала в оцепененьи: "О небеса, зачем я прозябаю! И, чувствуя у ног своих тяжелых Ужасного врага, я не могу Ему ответить местью роковою! Меня не в силах сокрушить прибой; Могучих волн не в силах уязвить Живучие и злые крокодилы, Лизавшие гранит моей подошвы; И коршуны, воздушные тираны, Не в силах грудь мне расклевать, а это Ничтожное и злое существо Меня с годами силится разрушить… О небеса! зачем я не оно!” И небеса услышали молитву… Проснулася скала — каменотесом В убогом шалаше на жестком ложе. Лучи зари приветно проникали Сквозь желтую солому ветхой кровли, И вспомнил всё седой каменотес. Он вспомнил дни, когда он, недовольный, Завидовал могуществу и славе. Как был царем, и тучею, и солнцем, Как, наконец, дремал скалой недвижной И как опять он стал каменотесом. И, вспомнив все, он труд благословил; И, молот взяв в мозолистые руки, Промолвил он с задумчивой улыбкой: "У каждого могущество свое!” Июль-ноябрь 1885
СТАРЫЙ ДУБ
Посвящается И.И. Ясинскому
4 ноября 1887
ВОЛКИ
Рождественский рассказ
Посвящается
А.В. Жиркевичу
15 декабря 1887
ДУМА В ЦАРСКОМ СЕЛЕ
1889
Царское Село
РЕВНИВЫЙ МУЖ
Народная былина
Не заря с зарей сходилася, Синим морем заглядясь; На красавице боярышнике Молодой женился князь. Да недолго с нею нажился, В очи ясные глядел; Променял он ложе брачное На колчаны вражьих стрел. Подступила к стогнам киевским Печенежская орда, И поехал князь на ворога Тратить силы и года. Бьется долго ли, коротко ли, Возвращается домой. Растерял дружину верную, В мыле конь его лихой. Повстречалися две странницы, Молвят: "Здравствуй, славный князь! Ты к княгине-бесприданнице Поезжай не торопясь. Там не много встретишь радости, Мы из терема сейчас. В честь твоей ли, княже, младости Меды пили там не раз? Ты оставил много золота, Mного всякого добра… Да в недобрый час случилося Ехать князю со двора! Из подвалов клады ценные, Из конюшен кони все Утекли куда — неведомо, Словно грезы по росе. Свет-княгиня платья красные Износила без тебя, Жарче солнца разгоралася, Друга нового любя!” Князь нахмурил брови черные, Шлем надвинул на глаза. То не волны расшумелися — В сердце вспыхнула гроза. Он быстрее ветра буйного В терем княжеский идет И затворы самодельные Размыкает у ворот. Спят покои сном таинственным, Только грустная луна Смотрит в окна, как преступница Уличенная, бледна. Входит князь во дверь дубовую, По царьградскому ковру — В спальню, к пологу желанному, К заповедному одру. Крепко спит княгиня юная, В грезах дышит горячо. Точно змеи, косы черные Упадают на плечо. Славный князь глядит, нахмурился, В сердце холод и тоска, И взялась за меч воинственный Задрожавшая рука. Он глядит и думу думает, Злобу темную тая: "Ты ждала ль меня, изменница, Подколодная змея? Наложу печать я мертвую На горячие уста, Побледнеешь ты, румяная, Как венчальная фата”. И на шею лебединую Тяжко рухнул княжий меч. И, не белая жемчужина — Голова упала с плеч! А красавица княгинюшка Честь, как схимница, блюла, Всё ждала супруга милого, Всё до нитки сберегла. В кладовых лежит нетронутым Все хозяйское добро: В бочках пиво, меды крепкие, Жемчуга и серебро. Красны платья не изношены, Утварь звонкая цела, И шелками скатерть вышита Для дубового стола. Спят покои сном таинственным, Только тихая луна Светит в окна, как покойница Неподвижная, бледна. Грустно князю одинокому, Ретивое жжет укор. Он коня седлает быстрого, Выезжает на простор. Выезжает в поле чистое, Пышет жизнью вольный конь. А у князя взор туманится, Душу высушил огонь. То не призраки холодные, Не туманы от земли — Две наветчицы, две странницы Показалися вдали. "Стойте, лютые разлучницы! Здесь устанете вы навек!” — Молвил князь и вещим странницам Гневно головы отсек! Март 1892
ВЕСЕННЯЯ ПОЭМА
1
Когда они сошлись, ей было двадцать три. Ему — семнадцать лет… Расшпилив темный локон И тканями гардин завесив стекла окон, Она делила с ним восторги до зари. Ей нравилося в нем неловкое смущенье, Невинность важная, и первые томленья, И слезы ревности в потупленных очах, Когда она друзей, смеясь, именовала И медленной рукой альбом перебирала, Где лица строгие во фраках, в орденах Таились: все дельцы, артисты и вельможи, Иные лысые, в задумчивых очках, Непогрешимостью на схимников похожи. А он в ней все любил, все нравилось в ней, нежной, Порой мечтательной, капризной иль небрежной: Ее язвительный и скромный разговор, Душистый будуар, ковры и занавески, И ваз затейливых расписанный фарфор Восточной прихотью в цветные арабески. И нравилось ему, что, скрытая от всех, Их страсть была полней в таинственном романе, Что негою звучал ее картавый смех, Что имя у нее ласкательное — Фанни. Как часто проводил, бывало, с ней вдвоем Он, юный, влюбчивый, зимою вечер длинный. И было все полно в мерцающей гостиной Ее присутствием, как тихим божеством. Порой ее черты мгновенная тоска Темнила: прошлое ль вставало из тумана? Она, смотря в камин, молчала и слегка, Как спугнутым крылом, смущенная рука Играла веером с решеткою экрана. И вдруг, согнав с чела, как облако, печаль, Садилась весело за томную рояль. Он подымал пюпитр, спешил раскрыть ей ноты, Накинуть на плечи оброненную шаль. И вот мелодия, исполнена дремоты, Сперва едва слышна, как тайная печаль. Потом она журчит, рыдает и трепещет, Как в наслаждении изнывшая любовь, И снова чуть звенит и, разгораясь, плещет И тихой жалобой вдали смолкает вновь.2
А утром снова был он в корпусе, счастливый, С улыбкой тихою на розовых устах, С горячей бледностью в взволнованных щеках, В движеньях медленный, как лень — неторопливый; И как он был хорош, влюбленное дитя, Когда, склонив чело, угрюмо сдвинув брови, Забывши свой урок, смолкал на полуслове, Ресницы темные, как дева, опустя. Наставник хохотал, тряслися аксельбанты: "Должно быть, с барышней вчера играли в фанты”, — Он говорил, смеясь, и, потрепав шутя За робкое плечо, он прибавлял: "Довольно!” Но, добродушием смущенный старика, Виновный юноша краснел до слез невольно, И горечь слез глотал, стыдясь духов платка.3
Расцвел зеленый май. Он ехал вместе с ней В плетеном тильбюри. Душистый сумрак парка Пронизан был вокруг, томительно и ярко, Прозрачным золотом полуденных лучей. Впервые жизнь весны ему казалась полной. Любовью светлою, надеждами богат, Он мир благословлял, и зелени был рад. Но ей в лицо глядел, счастливый и безмолвный; Как удочка, поник склоненный хлыст В ее руке, обтянутой перчаткой, — Порой с ветвей, как бы склонясь украдкой, Ее щеки касался свежий лист. Вдруг на одном из поворотов сада Раздался топот, мчалась кавалькада, Вздымая пыль, и стройный бег коней Перебивал звучащий говор звонко И резвый смех: то мчались в глубь аллей Три всадника, и с ними амазонка. Один из них, учтиво приподняв Лоснящийся цилиндр, смеялся Фанни взглядом И, удержав коня, поехал с нею рядом. "Ах, боже мой, вы здесь, опять в России, граф”, — Смущенно просияв, она ему сказала. А граф на юношу прищурился сначала, Потом, в своей руке держа ее ладонь, Он медленно прижег на ней два поцелуя. Меж тем, под седоком волнуясь и танцуя, Расчесанным хвостом махал горячий конь. "Я здесь всего три дня, и вновь уеду скоро”. И полился родник живого разговора, Парижского "козри” изысканный язык. И Фанни, оживясь, как птица щебетала, Ее влюбленный паж алел, как мак, сначала, Потом он побледнел, нахмурился, поник, И трепет и борьба в душе его тревожной, — Сменилася любовь тоской ревнивых дум, Какой он стал смешной, какой он стал ничтожный! Уж он не друг ее, он только жалкий грум. Граф обещал бывать у Фанни на обедах И вечер проводить по-прежнему в беседах, Припомнить старину, забытую в пять лет. А юный паж ее молчал, чело нахмуря. От ревности бледней, чем лилий внешний цвет, Темнее, чем волна, когда кипит в ней буря, Он молча хоронил в душе своей упрек, Он ревности своей робел, как первой ласки, А Фанни делала приветливые глазки И юношу влекла в свой летний уголок, Где за плетнем живым подстриженных акаций Палаццо высится, сверкает чистый пруд, Где розы ранние пестреют и цветут Перед подножием окаменелых граций.4
И вот они втроем. Весенний мрак — прозрачен. В румяных небесах сошлась заря с зарей. Граф ласков и шутлив, но паж влюбленный мрачен, А Фанни — весела… Небрежною рукой Ей граф открыл рояль. Склоняясь к Фанни нежно, Ой просит, чтоб она сыграла что-нибудь Из прежнего, когда так дружно, безмятежно Они вступали в жизнь, как на победный путь. И Фанни, бледная, очей не поднимая, Садится за рояль в прозрачном блеске мая. В окне открытом упоенный сад Задумчиво дремал в ночном покое; К ним в комнату струили аромат Росистые сирени и левкои. И вот, из мрака выпорхнув стремглав, Покинув ложе благовонных трав, В окно влетел веселый мотылек, И биться стал о белый потолок, И, очертив волнообразный круг, На пламень свечки налетел он вдруг. Он налетел, — раздался звук глухой — Так чикают ружейные осечки, — И мертвым пал, обманутый мечтой, На стеарин обтаявшейся свечки. А музыки торжественный прилив Всё выше рос… кипел и волновался… Над смертью звук ликующий смеялся И жизнь будил, надежды схоронив. В своем углу, угрюм и одинок, Как бурею расшатанный челнок, Весь ревностью мучительной окован, Весь звукам, и разбит и очарован, Влюбленный паж томился и молчал. И блеск свечей, все дальше уплывая, Его очам денницу зажигал Прекрасного, но гибельного рая… И вот аккорд… Еще один аккорд, И смолкло все! Как изваянье бледный, Он все молчал, угрюм мечтой победной И ревностью мучительною горд… Все кончено! Яснеет небосклон. Шатаяся, от Фанни вышел он, — И ночь не спал: всё плакал, всё томился, И утром, на заре, он с жизнию простился, И с громом выстрела исчезла жизнь, как сон. Рассеялся дымок, и вместе с синим дымом Исчезла страсть пажа в дыму неуловимом, Как греза бледная, как звук из-под курка, — Развеялась любовь, развеялась тоска! Он умер! Почему? У всех один ответ, Мучительный, как ложь: причина — неизвестна! Ужели юности в просторном мире тесно? Ужели тесным дням простора в жизни нет?5
И вот пришла весна… За той весной сияет Весна, еще весна. Промчалося пять лет. Надгробный крест подгнил, и насыпь оползает, Где юноша зарыт, едва увидев свет. О нем забыли все; любовь родитель нежный, Вздыхая, перенес на младших сыновей. Товарищ молодой кончиною мятежной Недолго волновал изменчивых друзей, Как утренний туман он в памяти их таял… Косясь на ветхий крест, могильщик говорил Другому: "Мне отец Порфирий ноне баял — Могилку эфту срыть, вишь дождик всю размыл!” Весна живила все чарующим приходом, Но каждая весна, под ясным небосводом Даря свои мечты, даря свою любовь, С уходом все брала, все скупо уносила. И каждая весна, как новая могила, Надежды хороня, цветы рождала вновь…Поделиться с друзьями: