Чтение онлайн

Ого, прокол. Такого поворота я не ожидала.

Пришлось срочно перекрашиваться в милиционера.

Я обворожительно улыбнулась и сказала:

— Вообще-то я из милиции, бабушка. Вот мое удостоверение личности. Не хотелось сразу раскрываться, но вы как Штирлиц прямо.

И продемонстрировала старушке свои корочки. Этот прием почти всегда действует безотказно.

Помогло и сейчас. Тем более освещение на лестничной площадке было довольно тусклым. Старушка пропустила меня внутрь и, включив свет в прихожке, пытливо заглянула мне в лицо.

— По моей жалобе, что ли, доченька?

Опять прокол. Ни про какую жалобу я, само собой, ведать не ведала. Но марку держать надо, однако.

— Жалобу вашу еще не рассматривали, — нагло соврала я. — Так что по другому вопросу. Про соседку вашу спросить необходимо.

— Про какую соседку? Это про Эмку, что ли?

Так я уж все обсказала. Чего еще? Пропала она, и все тут. Уж больше месяца, матри, не появляется, — недовольно проворчала старушка, которая, видимо, очень надеялась на помощь правоохранительных органов в вопросе, о котором мне ничегошеньки не было известно. Я не оправдала ее тайных надежд.

Тем не менее не оказать любезность официальному лицу она не могла и услужливо предложила:

— Ну, вы проходите, проходите. Можно на кухню. Поужинаете заодно со мной.

— Да нет, спасибо. Вы мне лучше расскажите про Эмму все, что знаете.

— Да вы хоть пройдите и сядьте, — настаивала старушка.

Мы прошли с ней в комнату, обставленную в духе незапамятных времен, по ее старушечьему вкусу. Я села в кресло, накрытое плюшевой накидкой, и осмотрелась.

Кровать с панцирной сеткой, комод в углу у окна, на нем старенький черно-белый телевизор, рядом массивный шифоньер с зеркалом на средней дверце. Стены завешаны фотографиями, пожелтевшими от времени.

Я бегло просмотрела снимки. На самом почетном месте под стеклом висела цветная фотография еще нестарого, лет сорока пяти, мужчины с вьющимися темными волосами с проседью. Она привлекла мое внимание еще и по той причине, что левый глаз у этого человека отличался от правого.

Зрачок в нем был не круглый, как обычно, а имел несколько вытянутую форму. И лицо у него было кругленькое такое, странное. Заметив мой взгляд, хозяйка пояснила:

— Сынок это мой. Болен он, сердешный. В больнице вот опять лежит. Несчастный он у меня. — И старушка любовно погладила заскорузлыми пальцами фотографию и села на стул напротив меня.

— Ну, что вам про Эмму-то рассказать? Доигралась небось. Куда-нибудь втюхалась. Она ж непутевая.

— Да?

— И-и… — протянула бабулька, — я давно говорила, что такая жизнь добром не кончится. Так оно и вышло. Не работала нигде, все билетами какими-то торговала. Мужики толпами ходили. Да что теперь говорить-то? Уж и не знаю, жива она, нет ли? Мы ведь от нее добра-то и не видали. Постоянно с ней ссорились. Выйдет, бывало, на кухню, пьянющая вся такая, вином от нее разит, как от мужика, и ну свои порядки устанавливать. А ты молчи… Не дай бог, еще и хахаль выскочит, тогда и вовсе беды не миновать. Сколько раз милицию вызывали. Только что толку? Кому надо разбираться с пьяной бабой? А у меня сын больной. Просто каторга была, когда мой Сашенька дома, а она шумит и шумит, шумит и шумит. А у него боли головные страшные. Это ж наказанье господне.

— А когда она пропала?

— Да пятого сентября утром как ушла, так и не вернулась. Дату я хорошо запомнила. Прямо ж в этот день ваши работники ее искать-то и начали.

А если ты, доченька, из милиции, то почему ж не знаешь, когда она пропала?

Вопрос резонный. Но я быстро нашла выход из положения: объяснила, что я из другого отделения милиции, где личностью Замотыриной заинтересовались тоже в силу некоторых обстоятельств.

И что мне поручено перепроверить факты. Старушка благополучно проглотила мою ложь и больше провокационных вопросов не задавала.

Итак, Эмма Замотырина пропала в день смерти Анастасии Калякиной. Чрезвычайно любопытное совпадение.

— А родственники у нее есть какие-нибудь?

Старушка махнула рукой и укоризненно покачала головой:

— Мать вроде как, в деревне живет. Так она ни разу к ней и не ездила. Нет, вру. Один раз ездила.

Только давно это было. Вот так растишь, растишь…

А они потом и не вспомнят.

Хозяйка взгрустнула, а потом ни с того ни с сего перевела разговор совсем на другую тему:

— Вот вы из милиции… Помогите нам, заберите ирода с третьего этажа. Он мать свою совсем замучил. Она устала двери менять. А он их колошматит и колошматит. Никакого спасу от него нет.

Воюет и воюет. Дружок Эмкин, кстати сказать. Помогал ей эти билеты продавать.

— Какие билеты?

— Ну, эти, «Русское лото». А зовут его Мишкой.

Тоже нигде не работает, на материной шее сидит.

Все обещает, что на этих билетах заработает. Да и где ему работать? Его уж откуда только не выгоняли… Пьет ведь, ирод. Два дня, бывало, походит на работу, потом пьет неделю. Кто такого держать-то будет? Знамо дело, никто не будет. Вот и шалберничает.

Я туманно пообещала разобраться с иродом и вновь направила мысли старушки на Замотырину.

— Капитолина Семеновна, а во что была одета Эмма, когда уходила в последний раз из дома?

— Так юбка же на ней красная была и кофта блестящая. Она все лето в этом наряде проходила.

Ваши-то про наряд тоже спрашивали.

— А комнату ее посмотреть можно?

— Закрыта она, комната-то.

— Ничего, я открою.

— Вот она, ее комната. Только ведь нельзя в комнату-то. Ваши же и сказали. А тут Валерка с Люськой живут. Их сейчас дома нет. Они люди хорошие. Я с ними лажу.

Мне пришлось проникнуть в жилье Замотыриной незаконно. Но у меня свои законы. И только соблюдая их, я могу добиваться определенного успеха. А старушку я успокоила, сказав, что у меня есть на то право.

Осмотрев комнату Эммы, я прихватила портрет хозяйки, стоявший на маленьком телевизоре. Жилище ее выглядело довольно убого, лишних вещей не было. Да какие там лишние, если здесь, кроме телевизора, полупустого шифоньера и дивана с грязной обивкой, ничего больше и не было? На всякий случай досмотр я провела довольно тщательно. И ничего, что могло навести на след Эммы, не обнаружила. Да и немудрено: до меня тут работали профессионалы. Они тоже свое дело неплохо знают. Не одна Татьяна Иванова такая умная-разумная.

Я закрыла комнату, и мы со старушкой прошли на кухню, где уже закипал чайник.

— Ты садись, дочка, к столу. Это мой.

На кухне стояли три стола, по внешнему виду которых можно набросать приблизительный портрет хозяев. Стол Капитолины Семеновны был деревянным, окрашенным такой же коричневой краской, что и табуретка, на которую я уселась. Судя по возрасту стола и по его цвету, можно вполне предположить, что его обладатель — человек пожилой.

И более-менее опрятный.

Стол по соседству — современный, покрытый белоснежным пластиком. За ним, смею думать, обедает та самая молодая чета, про которую мне говорила старушка.