Чтение онлайн

Безо всяких угрызений совести и довольно ловко я доставлял ему сахар и вскоре научился и кое-что другое уносить из дома на сторону. Таким образом, уважаемый Тахир научил меня не только Корану, но и преподнес азы воровства. Но к счастью, прежде чем он успел обучить меня этому в совершенстве, я уже успел пройти курс Корана. Однажды мой старший брат Мохама играя, подбросил меня вверх и нащупал в моих карманах краденый сахар. Он понимающе улыбнулся и обещал не выдавать меня. Он, наверное, знал об этих вещах по собственному опыту и что этому безобразию вскоре все равно наступит конец.

Даже самые скучные уроки, впрочем, не были для меня зря потраченным временем: ведь именно в школе я встретил Нажават, мою первую любовь, а потом каждый день виделся и разговаривал с нею. Это нежное, очаровательное, голубоглазое существо нежно и робко реагировало на мои грубоватые знаки внимания. Вскоре вопрос о нашей с нею свадьбе стал решенным делом. Бедная маленькая Нажават! Спустя несколько лет, еще совсем юной девочкой, она умерла.

Наконец я окончил курсы Корана, то есть я мог его читать почти наизусть, а именно двумя способами: просто и мастерски. Просто означало быстрое, монотонное чтение, тут важна была только скорость. Под мастерским чтением, иначе «махраша», понималось чтение напыщенным тоном, с торжественной и патетической интонацией. Всякий раз, когда я нараспев читал эти своеобразные, полнозвучные строки из священного писания пророка, меня охватывало глубокое волнение, хотя смысла цитируемого я не понимал. Когда же спустя годы я постиг их содержание, мне показалось, что хорошо знакомые школьные тексты неожиданно изменили свой облик.

После окончания курса Корана, как было принято, для меня дома устроили маленький праздник. Я ехал на маленьком ослике в окружении поющих в мою честь одноклассников. При этом я ни на минуту не выпускал из поля зрения свою маленькую светловолосую подружку Нажават. Дома нас уже ждали. Над самыми воротами стояла моя красивая мама со старшим братом Мохамой и бросала в нас деньги и конфеты. Во время драки, возникшей из-за сладостей, меня быстро забрали в дом. При этом я продолжал крепко держать маленькую ручку Нажават в своей руке. Нежная и изящная, она была одета как взрослая. Прехорошенькая женщина в миниатюре! Я со всей серьезностью представил ее брату как свою невесту, и в моей памяти осталось то, как он ласково поднял нас обоих, ее левой, а меня правой рукой над собой. Сияя от счастья, я видел прекрасные голубые глаза моей Нажават и, сидя на плече обожаемого брата, радостно смотрел в свое будущее, представлявшееся мне в розовом цвете.

Хотя я уже знал Коран наизусть и мог его читать по всем правилам искусства, для продолжения учебы в медресе я был, по мнению кадия {26}, еще слишком мал, и мне на некоторое время была предоставлена полная свобода. Да и у меня самого после моего первого школьного опыта пока не было желания учиться дальше. Вместо этого я готов был все время заниматься резьбой и лепкой, работая при этом с любым материалом, который попадал мне в руки. Насколько я помню, у меня уже тогда была мастерская в маленьком уголке между передним двором и конюшней. Там я проводил счастливые часы с двумя друзьями, Расулом и Маммой. Они готовы были поддержать все мои идеи и дела.

В это время одно обстоятельство очень занимало мои мысли и подпитывало мои тайные желания — это изготовление памятника для могилы моего отца. Перед входом на Чохское кладбище был разбит большой шатер, в котором работал знаменитый мастер Исмаил из Шулани, резчик по камню и ваятель божьей милостью, с двумя своими помощниками, огромными сильными мужчинами. Застыв, как статуи, мы могли часами восхищенно смотреть, как он работал над еще бесформенной огромной каменной глыбой. Тяжелые удары молота раскатывались в горах грохотом, а удары долота раздавались звонким эхо. Памятники, которые устанавливают на могилах мусульман, состоят обычно из высокой, узкой прямоугольной плиты, ее верх, напоминающий шею, переходит затем в чалму. Все это создает впечатление стилизованной человеческой фигуры, то есть символ того, кого правдоподобно изображать мусульманам запрещено.

Ежедневно в течение нескольких недель мы с нетерпением следили за работой мастера, которая была уже на стадии завершения. С обратной стороны поверхность камня украшали искусно переплетенные золотые и бирюзовые орнаменты в виде барельефа. Лицевая сторона несла на себе самый значительный и благородный узор: большое, глубоко высеченное, густо разветвленное дерево, на каждом листке которого изящной вязью были выгравированы имена наших предков. Это было родословное дерево нашего тухума, на котором меня изобразили в виде нераспустившейся почки. Так объяснил мне добрый мастер Исмаил. Ему нравилась моя увлеченность, и он давал мне иногда немного краски, чтобы я тоже мог рисовать, благоговейно наблюдая за его работой. Вечером, уходя домой, я брал с собой горшочек с краской и учился рисовать на всех воротах и дверях до тех пор, пока старому Рамазану не надоело протирать их, и он не спрятал от меня краски и кисть. В моем укромном уголке под лестницей я бережно хранил свой молоток и резец. Правда, здесь мне приходилось работать в полусогнутом состоянии, чтобы не удариться головой, зато освещением служила самодельная керосиновая лампадка, предмет моей гордости. Мое убежище было скорее таинственным, чем удобным, но достаточно просторным, чтобы дать приют моим самым большим мечтам, связанным с тем, что благодаря мастеру Исмаилу во мне проснулся внутренний голос. Прекрасные краски, чистые формы и богатые орнаменты, выполненные рукою мастера, постоянно играли перед моим взором. Меня восхищало и таинственное искусство инкрустирования металла. Настоящим мастером этого дела был Якуб. Оружие и сабли, самые ценные принадлежности мужской одежды, требовали достойного украшения.

Вообще я был убежден, что каждый предмет повседневного обихода должен быть выполнен красиво, изящно и привлекательно, и что мне обязательно нужно научиться изготавливать все эти вещи своими руками. Говорить об этом я, разумеется, еще не умел, но славный мастер обнаружил во мне настоящие способности и пророчил мне, своему ученику, счастье и успех.

После Курбан-байрама * , праздника жертвоприношения, на верхнем кладбище Чоха должно было состояться торжественное открытие и освещение памятника. Этого дня я ждал с нетерпением и радостью. Но с особым волнением мы ждали наиба Джафара, брата и преемника нашего отца, к приезду которого в доме основательно готовились. Я радовался не столько из-за подарков, которые он привезет, сколько из-за сопровождавшей его всегда блестящей кавалькады с прекрасными конями и статными нукерами. Я представил себе, с какой завистью будут смотреть на меня остальные дети, если я проедусь с этой роскошной процессией у них на глазах.

Настал долгожданный день, и памятник предстал перед взором присутствующих во всем своем совершенстве и великолепии. Каждый высказывал свое восхищение мастерством Исмаила, но никем не овладело это чувство, вероятно, так глубоко и сильно, как мною. Большая группа рослых и сильных мужчин подняла тяжелый камень на могильный холм и установила его по указанию мастера. У входа на кладбище в огромных медных котлах варили еду, чтобы по обычаю раздать людям, неустанно молившимся за упокой души усопшего. Мой замечательный дядя Джафар прибыл со своей пышной свитой, принял участие в церемонии по установлению памятника, а затем вместе с родственниками и друзьями направился на поминки, которые начались с мавлида, большой молитвы Узун-Хаджи, о котором позднее узнали во всей стране {27}. Затем все начали вспоминать о делах и жизни уважаемого человека, нашего отца, память о котором и должен был увековечить памятник. Нам, его детям, тоже позволили принять участие в этой торжественной церемонии, предварительно объяснив, как надо себя вести. Спокойно и с достоинством сидел я на почетном месте рядом с дядей и вбирал в себя всею душой всю значимость этого дня и всего в нем происходившего, стараясь ничего не упустить.

Прошло несколько недель после этого события. И вот однажды, стоя на балконе, я еще издалека заметил приближавшегося к нашему дому всадника. Это был молодой нукер, которого дядя Джафар прислал за мной. Меня основательно снарядили в дорогу, наполнив сумки не только моими вещами, но и подарками для дяди. Это были орехи, мед и разные печеные изделия. С радостью уезжал я солнечным, ясным утром в Кази-Кумух. В начале пути, правда, возникли проблемы с общением, так как я подзабыл лакский язык с тех пор как вернулся в Чох. Но пока мы ехали, а дорога была длинной, я постепенно все вспомнил, а когда мы доехали до цели, я мог уже свободно общаться. В Кази-Кумухе все время шли дожди, и мне было не очень-то весело, зато дядя подарил мне цветные карандаши, каких я прежде никогда не видел. И по сей день я не могу забыть того чудесного, нового для меня запаха дерева и краски, который исходил от них, когда я их затачивал. Он так и остался навсегда самым желанным ароматом для меня, бальзамом для моей души.

Спустя некоторое время за мной приехал Рамазан, и мы отправились в Чох. Он вез меня через горы и долины, через леса и реки. Мы проезжали мимо аула Обох, прижавшегося к крутому горному склону, а затем мимо аула Мегеб, притаившегося под голой серой нависшей над ним скалой. Узкие обрывистые тропы вели вдоль бесконечных и бездонных пропастей.

Если мы ехали по широкой дороге, то я видел перед собой острый худощавый профиль Рамазана с седой бородой, длинным носом и обязательной трубкой во рту. Если же это была узкая тропинка, то мне приходилось ехать за ним и разглядывать его широкую, уже сгорбленную спину, чуть криво сидящую на коне. На мизинце его правой руки висел хлыст. Хорошо вооруженный, с кинжалом и пистолетом на поясе и ружьем, лежащим поперек седла, он был надежным защитником и проводником в пути. Он смотрел сначала острым и недоверчивым взглядом вперед, а затем вокруг себя, держа таким образом в поле зрения всю близлежащую местность, хотя надетая набекрень папаха, казалось, полностью прикрывала его левый глаз. Всем своим внешним и внутренним обликом этот достойный человек вызывал у людей, окружавших и знавших его, глубокое уважение. Даже не поддававшемуся ничьему влиянию и не считавшемуся ни с кем Каиру пришлось это однажды понять.

А произошло это так. Каир недавно окончил четвертый класс, который считался завершающей стадией учебы для детей узденей, и навсегда вернулся из Ставрополя домой. За это время многие из наших ребят [по]взрослели и не хотели больше продолжать учебу на чужбине, понимая, что их место отныне на родине, в горах. Каир был в то время видным девятнадцатилетним мужчиной с красивыми усами, любителем поухаживать за девушками. Он отличался заносчивым и высокомерным нравом и в общении с ним надо было держать ухо востро и быть начеку. Никто не мог превзойти его в стрельбе, верховой езде и танцах. Ни одна свадьба, ни один праздник не обходился без его активного участия, а на вечеринках, посвященных гвай {28}, совместным работам, где собиралась вся молодежь, именно его появления ждали девушки с нетерпением, хотя и не решались даже глаз поднять и взглянуть на него. Долгое пребывание среди русских во многом изменило его отношение к обычаям и традициям родины. Он пытался строить из себя господина и иногда переходил грань дозволенного, что вызывало недовольство пожилых людей.