Чтение онлайн

Конечно, политический стимул «подвести черту» и не ввязываться в «игры с обвинениями» приводит к тому, что, избежав ошибок до сих пор, политики могут почувствовать себя готовыми — после таких уместных восклицаний — повторить те же ошибки в будущем. К 2012 году лидеры всех основных партий Великобритании признали, что иммиграция слишком высока, но при этом все настаивали на том, что общественность должна «смириться с этим». Ни у одной из них не было четкой — и, как выяснилось, успешной — политики, как изменить курс. Опросы общественного мнения показывают, что неспособность что-либо предпринять в отношении иммиграции, даже если об этом говорят, является одной из ключевых причин падения доверия между избирателями и их политическими представителями.

Однако не только политический класс не в состоянии выразить озабоченность большинства населения. В ночь, когда были объявлены результаты переписи населения 2011 года, в ведущем дискуссионном шоу BBC «Newsnight» состоялось обсуждение новостей, в ходе которого три четверти участников выразили полный восторг от переписи и не увидели в ее результатах причин для беспокойства. По этому поводу философ А. К. Грейлинг, который сам является очень успешным иммигрантом из Замбии (тогда Северной Родезии), сказал о результатах переписи: «Я думаю, что в целом это очень позитивная вещь, которую следует отметить». Критик и драматург Бонни Грир, также весьма успешная иммигрантка (из Америки), согласилась с тем, что это положительный момент, и сказала, как и Борис Джонсон: «Это нельзя остановить». [28] На протяжении всей дискуссии преобладала притягательность этого отношения «идти в ногу со временем». Возможно, соблазн «плыть по течению» так силен в этом споре, потому что цена за выход за рамки консенсуса так уникально высока. Ошибитесь при обсуждении бюджета в студии, и вас могут обвинить в финансовом невежестве или плохой интерпретации общественного настроения. Но стоит кивнуть в сторону подавляющего общественного настроения, не говоря уже о том, чтобы говорить от его имени, по вопросу иммиграции, и на кону окажутся репутация, карьера и средства к существованию.

И все же где-то там, затерявшись среди всего этого хиппового консенсуса в студии в Центральном Лондоне, почти полностью отсутствовали взгляды большинства людей, сидящих дома, — мир, о котором мало кто хочет говорить на публике. О положительных сторонах миграции стало легко говорить: просто кивнуть в их сторону — значит выразить ценности открытости, терпимости и широты взглядов. А вот кивнуть, а тем более сказать о минусах иммиграции — значит навлечь на себя обвинения в закрытости и нетерпимости, ксенофобии и едва замаскированном расизме. Все это приводит к тому, что отношение большинства общества практически невозможно выразить.

Ведь даже если вы считаете, как и большинство людей, что некоторая иммиграция — это хорошо и делает страну более интересной, из этого не следует, что чем больше иммигрантов, тем лучше. Это также не означает, что, сколько бы плюсов ни было, не существует и минусов, которые так же легко указать без обвинений в злом умысле. Ведь массовая иммиграция не приносит обществу тем больше благ, чем больше людей приезжает. Если можно похвалить массовую иммиграцию за то, что она делает нас богаче в целом, то следует также объяснить, что в некоторых отношениях этот процесс сделал нас беднее, не в последнюю очередь за счет появления или повторного появления культурных проблем, с которыми мы, возможно, надеялись никогда не столкнуться.

В январе, накануне публикации результатов переписи населения 2011 года, банда из девяти мужчин-мусульман — семеро пакистанского происхождения, двое из Северной Африки — была осуждена и приговорена Олд-Бейли в Лондоне за секс-торговлю детьми в возрасте от 11 до 15 лет. В тот раз одной из жертв, проданных в современное рабство, стала 11-летняя девочка, на которой было клеймо с инициалами ее обидчика-«хозяина»: «М» — Мохаммед. Суд узнал, что Мохаммед «заклеймил ее, чтобы она стала его собственностью и чтобы другие знали об этом». Это произошло не в саудовском или пакистанском захолустье, и даже не в одном из северных городов, о которых забыла большая часть страны и в которых за тот же период произошло множество подобных случаев. Это произошло в Оксфордшире в период с 2004 по 2012 год.

Никто не может утверждать, что групповые изнасилования или жестокое обращение с детьми — удел иммигрантов, но развитие особых типов банд, занимавшихся изнасилованием детей, выявило — и последующее расследование, проведенное по поручению правительства, подтвердило [29] — специфические культурные идеи и взгляды, которых явно придерживались некоторые иммигранты. К ним относятся взгляды на женщин, особенно немусульманских, на другие религии, расы и сексуальные меньшинства, которые существовали еще в средневековье. Страх перед обвинениями в «расизме» за указание на подобные факты и небольшое, но полезное число карьер, таких как карьера Рэя Ханифорда, которые были публично разрушены за высказывания гораздо меньшего характера, привели к тому, что даже для обнародования подобных фактов потребовались годы.

Это оказывает устрашающее воздействие далеко за пределами телевизионных студий страны и имеет гораздо более серьезные последствия. Когда эти дела о групповых изнасилованиях дошли до суда, они произошли вопреки мнению местной полиции, членов советов и работников опеки, многие из которых, как выяснилось, не сообщали о подобных преступлениях с участием банд иммигрантов, опасаясь обвинений в «расизме». СМИ последовали их примеру, наполняя свои репортажи эвфемизмами, словно пытаясь не дать общественности сделать какие-либо выводы. Так, в случаях, подобных тем, что произошли в Оксфордшире, банды назывались «азиатскими», хотя в их состав входили почти исключительно мусульмане пакистанского происхождения. Тот факт, что их жертвы выбирались именно потому, что они не были мусульманами, лишь изредка упоминался в судах и редко освещался в прессе. Вместо того чтобы выполнять свою работу без страха и оглядки, полиция, прокуроры и журналисты вели себя так, словно их работа заключалась в посредничестве между общественностью и фактами.

Естественно, ничего из этого никогда не всплывает в «приемлемых» дискуссиях об иммиграции. Вносить тему группового изнасилования в обсуждение иммиграции на BBC — все равно что вносить тему скотоложства в документальный фильм о больных домашних животных. Можно говорить только о хорошем и счастливом, а плохое игнорировать. При этом теряются не только жесткие грани дискуссии, но и более мягкие, повседневные проблемы, которые волнуют людей: не жестокие обличения, а простое сожаление о том, что общество, в котором они выросли, было изменено без всякой заботы о мнении большинства людей.

В уютной, соглашательской дискуссии в стиле Newsnight теряется всякое упоминание о том, что мы привыкли называть «нашей культурой». Как всегда, на фоне бесконечного празднования разнообразия величайшей иронией остается то, что единственное, что люди не могут заставить себя праздновать, — это культура, которая в первую очередь способствовала такому разнообразию. Во всей реакции политиков и прессы на перепись населения 2011 года мы снова увидели различные перевалочные пункты, указывающие на направление движения, которое в глубине души является самоуничтожающим.

Одно из таких утверждений заключается в том, что даже после периода таких необычайных перемен, через которые прошла Британия за последние десятилетия, «в этом нет ничего нового». Этот аргумент можно услышать по всей Европе, но в Британии он чаще всего звучит следующим образом: «Британия всегда была плавильным котлом для людей разных рас и происхождения. Действительно, мы — нация иммигрантов». Так утверждалось, например, в получившей широкую известность книге Роберта Уиндера об иммиграции, которая вышла в годы правления Блэра и часто использовалась для защиты политики правительства. Среди прочего, в книге утверждалось, что «все мы иммигранты: просто все зависит от того, как далеко вы ушли в прошлое». В книге также утверждалось, что Британия всегда была «беспородной нацией». [30] Вот Барбара Роуч, выступающая с тем же утверждением в Ист-Энде Лондона в 2011 году: «Когда мы думаем об иммиграции или миграции, очень соблазнительно думать, что это что-то, что произошло в XIX веке. Я еврей. Некоторые из моих родственников приехали в конце XIX века. По материнской линии я сефарди, так что некоторые из моих родственников приехали гораздо раньше. Но есть тенденция думать, что это как-то совсем недавно — если это не девятнадцатый век, то это очень похоже на послевоенное явление. Ничто не может быть дальше от истины. Я всегда считала, что Британия — страна мигрантов». [31] Конечно, мисс Рош может так считать. Но это не делает ее правдой.

До второй половины прошлого века уровень иммиграции в Британии был практически незначительным. В отличие, например, от Америки, Британия никогда не была «нацией иммигрантов». И хотя в страну часто прибывали люди, массовое перемещение людей было практически неизвестно. На самом деле иммиграция была настолько неизвестна, что, когда она происходила, люди говорили о ней веками. Сегодня при обсуждении миграции в Соединенное Королевство можно ожидать, что кто-то упомянет гугенотов — протестантов, вынужденных спасаться от преследований во Франции, которым Карл II предложил убежище в 1681 году. Пример гугенотов более резонансен, чем люди думают. Во-первых, потому что, несмотря на близость культуры и религии французских и английских протестантов того времени, гугенотам потребовались столетия, чтобы интегрироваться в Британию, и многие люди до сих пор называют себя выходцами из гугенотской среды. Но еще один важный момент, связанный с гугенотами — и причина, по которой люди так часто их упоминают, — это вопрос масштаба. Считается, что после 1681 года в Британию прибыло до 50 000 гугенотов, что, несомненно, было огромным движением для того времени. Но эти масштабы были совершенно не похожи на массовую иммиграцию, которую Британия наблюдала в последние годы. Начиная с периода правления Блэра и далее, в Британию прибывает количество иммигрантов, равное тому единичному числу гугенотов, и не один раз за всю историю страны, а каждые пару месяцев. И эта иммиграция отнюдь не состояла из французских протестантов. Другой пример, часто приводимый в защиту истории о «нации иммигрантов», — это 30 000 угандийских азиатов, которые были привезены в Британию в начале 1970-х годов после того, как Иди Амин изгнал их из Уганды. В Великобритании воспоминания об этом единовременном притоке обычно окрашены гордостью и добрыми чувствами не только потому, что это было очевидное и ограниченное облегчение отчаявшегося народа, но и потому, что прибывшие в Британию угандийские азиаты часто вносили ощутимый и благодарный вклад в общественную жизнь. В годы иммиграции после 1997 года в страну каждые шесть недель прибывало столько же людей, сколько в тот единовременный 30-тысячный приток.