Чтение онлайн

— Надеюсь, мне скоро удастся вернуть ее в лоно семьи, — сказал он мне по телефону. — Устал я от этой свистопляски.

— Почему бы просто не сменить номер телефона? — рассмеялась я.

Как только эти слова сорвались у меня с языка, я поняла, что их не следовало говорить.

Чарли хмыкнул:

— Мы с тобой дружим уже больше десяти лет, и с каждым днем ты становишься все наивнее.

Около минуты мы оба молчали. У каждого есть свои больные места, которые лучше не задевать.

Я подумала — Чарли ведь даже не обязательно менять номер. Один звонок его приятелям в газете, и недоразумению конец. Но он, конечно, никогда бы этого не сделал. Он был твердо намерен найти эту незнакомую женщину и вернуть ее домой.

— Слишком уж ты добрый, Чарли, — произнесла я наконец.

Он усмехнулся и разъединился.

Не знаю, с каких пор люди перестали прощаться. Лишь бы сократить счета за телефон.

В ту ночь мне приснился радостный зверь. Стоял и улыбался мне — маленький, совсем как человеческий ребенок. Его огромные глаза пристально смотрели прямо на меня, и он не говорил ни слова — только лицо у него вдруг так страшно исказилось, что я вскрикнула от ужаса и открыла глаза.

Всю оставшуюся ночь я спала скверно и утром проснулась необычайно рано. Отправившись на поиски завтрака, я повстречала одну из легендарных торговок птицами: женщину средних лет с землистой кожей и тусклыми волосами. Она грызла палочку из жареного теста. Тихонько, украдкой подошла ко мне и шепнула:

— Птичку не желаете?

Я взглянула на нее, что-то щелкнуло у меня в мозгу, и я кивнула:

— Да.

Женщина повела меня смотреть своих птиц. Мне невольно вспомнилось, что еще каких-нибудь тридцать с небольшим лет назад птиц в Юнъане было видимо-невидимо: дрозды, сороки, вороны, журавли, дикие гуси, воробьи — кого тут только не было, и перелетные, и зимующие, и все вокруг звенело от их щебета. А потом по какой-то загадочной причине их стали истреблять.

Сначала ученые наводнили все газеты статьями, где утверждалось, что птицы распространяют всевозможные смертельные болезни, вызывают шумовое загрязнение и сокращают запасы продовольствия. Затем подключилась местная администрация, и началась кампания по уничтожению птиц любыми средствами: в них стреляли, ловили сетями, жгли огнем, засыпали землей, разоряли гнезда, били яйца. Чемпионов по истреблению птиц превозносили, а вожди говорили речи с таким серьезным видом, что всем было ясно: дело нешуточное.

С тех пор птицы исчезли из Юнъаня, во всяком случае, их не было нигде видно. Если какие-то из них и выжили, то не осмеливались показываться людям на глаза. Время от времени в городе появлялись деревенские торговцы птицами, и власти обходились с ними как с опасными преступниками, вроде распространителей порнографии. Торговцы подходили и спрашивали: «Эй, птичку не желаете?» Или иногда еще: «Не интересуетесь фильмами о природе?»

Может быть, это звучит смешно, но, как я уже сказала, местные власти относились к этому весьма серьезно и одну за другой рассылали бумаги с множеством ярко-красных официальных печатей. Смеяться над этим никто не осмеливался. Даже когда глава кампании скончался, те, что пришли ему на смену, свято чтили его память и не прекращали арестов.

Вот почему, когда эта женщина протянула мне птицу, я даже не взглянула, что это за вид. Она сказала — тридцать юаней, и я заплатила. А потом спросила:

— Что это за птица, тетушка?

— Хорошая птица, — ответила она.

Птица была серенькая, с красным клювом и не по-птичьи молчаливая — только иногда вдруг начинала кричать, крутить головой и прыгать по клетке. Я назвала ее Малышка Грей.

У моего профессора инстинкты были как у охотничьей собаки. Он тут же позвонил мне и после недолгого предисловия заметил:

— Так ты, значит, птичку завела…

Я сказала — да, и он начал разглагольствовать о том, что меня непременно разоблачат и оштрафуют на огромную сумму. Затем сказал:

— Заходи через пару дней, у меня есть хороший корм для птиц.

Потом спросил еще, добилась ли я каких-то успехов в поисках радостного зверя.

Я ответила:

— Нет.

— А я нашел ниточку, — поведал он. — Если хочешь, поедем завтра в дом престарелых, где жил бывший мэр.

Я усмехнулась:

— Ага, значит, вы опять помолодели.

Он рассмеялся ледяным смехом.

— Встретимся завтра в девять тридцать, где обычно.

Я прождала полчаса, но он так и не пришел. Наконец появился какой-то молодой человек студенческого вида.

— Меня послал профессор, — сказал он. — А сам профессор занят.

Паренек был в клетчатой рубашке, на вид совсем молодой, ясноглазый. Покраснев, он добавил:

— Я читал ваши романы.

Я попрощалась с ним, села в автобус № 378 и поехала в дом престарелых на Мужэньшань. Когда автобус катил по магистрали мимо аэропорта, я слышала вдалеке рев приземляющихся и взлетающих самолетов. Сейчас они взмоют в небеса, как фениксы, и умчатся в дальние края.

Местечко оказалось красивое: ряд серо-белых домов, дворик, засаженный камфарными деревьями, березами и эвкалиптами, цветочные клумбы у входа. Был сезон гардении, и аромат легких белоснежных цветов плыл по саду.

Младший медбрат с номером семьдесят три на груди привел меня в бывшую комнату бывшего мэра — в сто четвертую.

— Она так и стоит пустая с тех пор, как старик умер. Никто ничего не трогал, всё как было.

Я вошла. В комнате был такой образцовый порядок, что казалось, тут вообще никто никогда не жил. Заголовки газет, восхваляющие порядочность и честность бывшего мэра, промелькнули у меня перед глазами, словно на киноэкране. В комнате стояли журнальный столик, три плетеных стула и 29-дюймовый телевизор. Дальше была спальня. Книжные полки занимали больше места, чем гардероб. Потом шли — вентиляционная шахта, за ней кухня и ванная. Стандартная планировка старого дома.

Я спросила у номера семьдесят три:

— А еще что-нибудь после мэра осталось?

— Вы что, газет не читаете? — Он кинул на меня недовольный взгляд. — Две коробки с книгами и одна с одеждой, больше ничего.

Стены были выкрашены белой краской. Когда на них падал солнечный свет, больно было смотреть. Я поежилась:

— И как только мэр не ослеп, целыми днями на это глядя.

Медбрат ответил:

— Кто же станет сидеть и в стену смотреть — делать, что ли, нечего?

Пока я осматривала комнаты, он ходил за мной по пятам с каменным лицом. Я мысленно сто раз прокляла своего профессора, потом достала сигареты и предложила одну медбрату:

— Курите?

Он отказался, и тогда я закурила сама. Сделала глубокую затяжку, улыбнулась парню обольстительной улыбкой и попрощалась.

Было три часа дня. Номер семьдесят третий проводил меня до самых ворот. По пути один за другим мелькали серо-белые дома с одинаковыми номерами, безмолвные, словно в заброшенном городе. Наконец медбрат распрощался со мной и решительно захлопнул ворота.

Я поехала в бар «Дельфин» и рассказала Чарли о своем визите.

— Там было так чисто, — посетовала я. — Так чисто…