Чтение онлайн

— Ребята, подъем! Дождь идет! Надо бы убираться отсюда подобру-поздорову!

В ответ услышала:

— Что ты все суетишься? Дай людям поспать.

Действительно, что это я? Мужчинам виднее. Я опять залезла в мешок. Под усыпляющий шелест дождя тревога отступила. В десять наконец встали. По ущелью текли пять-шесть маленьких ручьев, один из них пробрался даже в палатку. Физиономии у всех поскучнели. День кайфа явно не задавался. Все вокруг было до отвращения мокрым. Хлеб, оставленный вчера снаружи, превратился в тесто.

— Может, втащим вещи в машину? Может, отъедем отсюда? — заунывно продолжаю я свою «тему». Женя величественно бросает в ответ:

— Джентльмены без кофе никогда не трогаются в путь…

Фразу закончить не удалось. Сейчас уже не вспомнить, кто первым увидел надвигающийся сель. Он «шел», если можно так сказать о потоке, казалось бы, медленно, с каким-то шуршанием и потрескиванием, неся на себе ветки, чуть ли не целые кусты, цепляясь за все, что попадалось на пути. Пошатнулась и стала заваливаться палатка, колья которой не выдержали напора; вот уже переворачиваются с боку на бок в воде спальные мешки; плывут, набирая скорость, кастрюли, сковородка; горит и фыркает на плаву наш кормилец «шмель». Глаз охватывает все в долю секунды, а в следующую мы уже лихорадочно подхватываем все, что еще лежит или уже плывет. Поток всего по колено — в этом наше спасение. Через три минуты все вещи уже горой свалены в машину. Так и не погасший примус весело жужжит на бочке с бензином — благо она уже пустая. Еще через пять минут машина взбирается на ближайший холм, и мы можем позволить себе оглянуться. Честно говоря, зрелище не из приятных: бурный поток набрал силу, он уже не «шуршит» и не «идет», а стремительно несется и уносит все, что плохо лежит на его пути. Захлестнуло колодец, его совсем не видно. Пожалуй, дальше испытывать судьбу не стоит. По склону холма выбираемся к монастырю и, кинув на него прощальный взгляд, устремляемся на знакомую нам дорогу и берем курс на север — подальше от этих мест.

Дождь усилился. Как-то незаметно расползшиеся лужи на дорожной колее слились в один поток, и вот уже нас охватило ощущение, что мы не едем, а плывем, не по дороге, а по реке, хотя и неглубокой, но с довольно быстрым течением. Иногда в нашу дорогу-реку вливались другие точно такие же дороги, их становилось все больше, а поток, в котором мы «плыли», — все шире. Попытались выбраться из него на обочину и тут же начали буксовать: гобийский песок, насыщенный водой, засасывал машину. Впрочем, к середине дня колея и обочина слились воедино. Впереди, сзади, справа, слева, сверху — сплошная вода. Попытки обойти новоявленные моря по возвышенным местам ничего не дали. За каждым холмом все было точно так же.

Машина встала. Как-то неожиданно стемнело. Теперь вокруг была не только вода, но еще и тьма. Андрей разулся и ушел вперед прощупать колею собственными ногами. Его не было целый час. Вернувшись, сказал, что вообще-то ехать можно, но только неясно, куда. К тому времени подкралась еще одна опасность: бензина осталось не более чем на сто километров, а до Улан-Батора четыреста, и то, если не собьемся с пути.

Военный совет отряда заседал недолго. Вопрос был один: куда идти? Впереди тьма, вода и неизвестность. Позади тьма, вода и в девяноста километрах центр сомона Манлай, который мы проскочили несколько часов назад. Там нам дадут бензин, там есть гостиница и столовая — во всяком случае, мы верили в это. За весь день мы как-то так и не собрались поесть, ситуация не располагала. Теперь вдруг все почувствовали голод, и то ли от него, то ли от воспоминаний о размокшем хлебе слегка подташнивало.

Однако стоять долго нельзя. Каждые полчаса вода «за бортом» поднимается сантиметров на пять. Развернулись, пошли назад. Едем тяжело и осторожно, опасаясь ям. Андрей мучительно всматривается в темноту. В свете фар не видно ничего, кроме сплошной воды со всех сторон. Его заметно клонит в сон: еще бы, уже двенадцать часов без отдыха за рулем. Рассказала бы ему что-нибудь развлекательное, да у самой язык уже не ворочается.

Неожиданно Женя запел. До сих пор он сам не знает, что это было — порыв души, стремление не дать Андрею уснуть или некое противостояние силам холода и мрака. Есенина сменил Окуджава, потом песни далеких студенческих лет и еще какие-то, совсем неведомые мне. Я часто слышала, как он поет, но так он не пел никогда. Сколько это длилось? Полчаса, час?… Оборвалось внезапно. Машина провалилась в яму. Тут же стало ясно, что сегодня мы из нее не выберемся, что все на пределе своих сил и единственное, что. мы в состоянии сделать, — залезть в мешки, свернуться в клубок и уснуть. Я поднесла к самому носу часы — без пяти двенадцать. День кайфа закончился.

Когда мы наутро проснулись, сияло солнце. Дождя и безбрежного моря вокруг как не бывало. За ночь гобийский песок впитал в себя всю воду, и только подсыхающие прямо на глазах лужи еще напоминали о вчерашнем буйстве стихий. Бензин нам дала попавшаяся на пути воинская часть, там же нас напоили, накормили и затопили нам баню. И уже нигде более не сбиваясь с пути, мы за полтора дня добрались до Улан-Батора.

— Ну как там Гоби? — спрашивали нас друзья и коллеги, вернувшиеся из других районов Монголии.

— Да ничего, Гоби как Гоби…

В конце XII — начале XIII века, во время завоевательных походов Чингисхана, монголы впервые познакомились с буддизмом. Однако лишь с последней четверти XVI века они стали активно приобщаться к нему, а в середине XVII века «Великое уложение» (свод монголо-ойратских законов) признало буддизм государственной религией страны. Судьба его в Монголии сложилась согласно общим законам взаимодействия мировых и языческих религий. Две религиозные традиции, ранняя — шаманство и поздняя — буддизм, пройдя период взаимной адаптации, образовали в конечном итоге то, что можно назвать одной из национальных разновидностей буддизма, — монгольский ламаизм. В мою задачу не входит расскаъ о нем как религии и феномене монгольской культуры в целом, я лишь остановлюсь на некоторых сюжетах, связанных с его историей и судьбой сегодня.

По воскресеньям. на улицы Улан-Батора, малолюдные в обычные дни, высыпают пестрые толпы народа. Степенно, не спеша движутся по тротуарам и мостовым одетые в яркие дэли монголы и монголки. И хотя воскресные интересы у каждого свои, часть людского потока непременно приведет вас на один из холмов в северо-западной части города, где находится Гандантекчинлинг — единственный действующий буддийский монастырь Монголии.

Первый его храм был заложен в 1838 году пятым главой ламаистской церкви Монголии Цултэм Джигмед Дамби Джанцаном. С тех пор монастырь рос, год от года набирая силу, и со временем стал играть значительную роль в религиозной жизни Монголии.

В конце тридцатых годов нашего века его постигла общая участь всех монастырей страны: он был закрыт, монахи частично репрессированы, некоторые вынужденно, а кое-кто, наверное, добровольно сняли сан и растворились в среде мирян. В 1949 году по просьбе верующих и по велению времени правительство МНР сочло нужным опять открыть Гандантекчинлинг. С тех пор и до сего дня он — единственный из бывших 747 монастырей Монголии (данные на 1921 год), кому разрешено быть организационным центром буддийской общины страны.

Гандантекчинлинг был практически отстроен заново, и, хотя он сейчас не такой большой, как прежде, его отрес-таврированный облик радует взор. Камень, дерево, глина, краски пяти основных цветов (красная, синяя, зеленая, желтая, белая), играющих важную символическую роль в буддизме, позолота в отделке — все это вместе представляет собой прекрасный архитектурно-художественный ансамбль. Особенно красив он стал в последние годы, после завершения многолетних реставрационных работ. Но быть архитектурным памятником — отнюдь не главное для современного Гандантекчинлинга. Гандан — как коротко называют его уланбаторцы — многолик, и каждый их его ликов по-своему достоин внимания.

Прежде всего Гандан — центр жизни современных буддистов Монголии. На его территории находятся два действующих храма — Цогчин и Дзу, в которых совершаются как главные хуралы года, так и обычные повседневные службы, библиотека, юрта для приема почетных гостей монастыря, административное здание и ларек, где продаются курительные свечи, ложками и пиалами отвешивают сухой толченый арц (можжевельник) — то, что и в храме, и в юрте, и в доме может пригодиться любому верующему.

За пределами монастыря находится еще один храм — самый высокий, трехэтажный, посвященный Женрейсегу (или бодхисаттве [2] милосердия Авалокитешваре). С конца тридцатых годов храм бездействует, но последние пятнадцать лет находится на реставрации. Он был построен в начале XX века и по праву считался одним из интереснейших образцов монгольского ламаистского зодчества. В его облике даже неспециалист увидит сочетание черт тибетской и монгольской архитектуры. Главной святыней храма была тринадцатиметровая статуя Женрейсега из позолоченной бронзы. Она исчезла в вихре разрушительного времени наряду с другими сокровищами ламаистского искусства Монголии. Сейчас храм закрыт и пустует. Уже опять разбиты стекла верхнего этажа, поблекли восстановленные реставраторами краски, и лишь голуби под крышей ведут свою шумную жизнь.