Чтение онлайн

Даже госпожа Дангель не смогла удержать сведённую судорогой улыбку, в то время как господин Рюбзам при аплодисментах чуть не отбил себе ладони до крови. Софи и несколько других девочек закричали «бис!», после того, как песня закончилась - хорошо, наверное, они имели в виду Сердана, а не меня. Но Сердан поставил последние такты во второй раз и послал первым делом назад на сцену меня, прежде чем присоединился сам, и мы как хотели импровизировали. Кто-то заорал:

– Давай, Люси, давай!
– Билли? Или даже Сеппо?

Но потом официальная часть вечера закончилась. Господин Рюбзам постелил подушки и матрасы на пол, зажёг свои такие любимые чайные свечи, а сцену наполнил белыми свечами. Тем не менее, он не мог нормально поддерживать их горение. Когда фитиля в третий раз утонули в воске, я насторожилась. Нет, может быть, красочный вечер ещё не закончился. Один из нас хотел ещё выступить - тот, кого никто не мог ни видеть, ни слышать, кроме меня.

Он промаршировал в зал так, как будто мы с нетерпением его ждали, сел скрестив ноги посередине сцены, настроил свою гитару и заворожено огляделся.

– Ладно, тогда это не обязательно, - вздохнул господин Рюбзам и оставил свечи быть свечами. Ведь и так уже горело много чайных свечей.
– Девочки, мальчики, послушайте коротко!

Потребовалось некоторое время, пока мы успокоились. Господин Рюбзам терпеливо ожидал. Потом он повысил голос - не слишком сильно, он заговорил так громко, что мы могли его слышать, если напрягались. И довольно странно то, что мы делали это.

– Я благодарю вас, - продолжил он спокойно.
– Вы знаете, что завтра мы снова едим домой. Сегодня наш последний вечер вместе. Поэтому мы хотим несколько минут помолчать и подумать о том, что эти четыре дня принесли нам. Вы можете закрыть глаза, оставить их открытыми, вы можете стоять или сидеть, или лежать - только одного вам сейчас нельзя делать: говорить.

Ой-ой. Эту сумасшедшую идею господин Рюбзам точно подхватил где-то на своих религиозных выходных. Но для Сердана это, наверное, было самое лучшее задание, которое он когда-либо получал.

– У меня здесь коробка с монетами со всего мира. Каждый из вас возьмёт одну из этих монет. Когда наша минута молчания закончиться, вы подарите свою монету кому-нибудь, кто вам в эти дни стал важен или тому, кого вы любите. Хорошо? Я отдал эти монеты, чтобы в них просверлили дырки, так что вы сможете, привязав их на ленточку, носить на шее. Теперь подойдите сюда и возьмите их.

Когда у всех у нас была монетка - моя выглядела по-восточному, с полумесяцем и странными иероглифами, господин Рюбзам потушил лампу на потолке и объявил, что теперь нам нужно будет «уйти в себя».

Это было как раз противоположно тому, чего хотела я. Мне больше хотелось выйти из себя, потому что у меня внутри царил ужасный хаос, и я больше не знала, что мне думать или чувствовать.

Но у меня вряд ли было время уйти в себя. Не успела наступить тишина, как Леандер начал перебирать струны гитары - игристые, мягкие и в миноре. Я сразу же узнала мелодию. Эта была песня про Каспара Хаузера от Рейнхарда Мейя. Любимая песня господина Рюбзама и Софи.

Закрученная прядь упала Леандеру на лоб и отбрасывала тени на его лицо. Но глаз хаски святился в темноте, как будто он нёс сверкающую звезду между ресниц. Снежно-голубую звезду.

Никто не говорил ни слова, хотя мы обычно были мастерами мешать на занятиях и делать то, что не должны были. Было почти так, будто другие к чему-то прислушиваются. О чём-то догадываются. Чувствовали ли они Леандера?

– Его вскормила волчица, - пел он хриплым голосом.
– Его вскормила волчица ...
– У меня на руках образовались покалывающие мурашки, которые поползли к шее и усилили горячее ощущение комка в горле. Леандер выглядел так серьёзно - полностью поглощённым, как будто он точно знал, что чувствовал Каспар Хаузер, ненавидимый и чувствующий враждебность людей, непонятый ими и отвергнутый. Разве у Каспара Хаузера не было охранника? Никого не было, кто бы приглядывал за ним? Ему собственно был нужен не только один. Нет, кто-то такой, как Каспер Хаузер нуждался в нескольких охранниках, Целой труппы.

– Зимний день, снег выпал свежий, был январь ...
– Я видела снег перед собой, светящийся голубоватым, как взгляд Леандера, а потом кровь, рубиново-красная и такая окончательная. Они убили его. Просто так. Потому что он пугал их.

– Глаза широко раскрыты от страха, рубашка разорвана и в крови. Они закололи его ножом, там, на поле Уттингер ... там, на поле Уттингер ...

Как только Леандер, являясь охранником, мог петь эту песню настолько значительно и интенсивно, что это давало мне ощущение, будто ни в чём больше нет смысла? Почему я показалась себе внезапно одинокой и всеми брошенной, как сам Каспар Хаузер - и как Леандер? Чувствовал ли Леандер себя одиноким?

И почему он делал такое - садился на сцену и играл, хотя только я могла слышать его?

Нет, я этого здесь больше не выдержу. Господин Рюбзам должен закончить минуту молчания. Сейчас же.

Пожалуйста! Но всё оставалось тихо. Все остальные закрыли глаза и неподвижно лежали на полу. Некоторые даже взялись за руки. Их лица были расслабленны и счастливы. Только я, я нисколько не была счастлива.

Где были Джузеппе и Келли? Вон, под окном - тоже взявшись за ручки, ах что значит, взявшись за ручки, обнявшись! Её голова лежала на его груди. Значит, это случилось. Они стали парой. О нет, им нельзя. Сеппо был моим! Здесь мне было больше нечего делать.

Я встала и тихо прошла к выходу. Осторожно закрыла за собой дверь и хотела как раз броситься в свою комнату, когда увидела стройную тень в углу рядом с дверью. Это был Сердан. Я заметила, что ещё держу монету господина Рюбзама в потной руке, так крепко, что её край оставил на моей коже вмятины.

– Эй, - сказал Сердан тихо. Снова меня шокировало, каким низким и мужским стал его голос. По сравнению с ним господин Рюбзам пищал, когда говорил. И Софи была права насчёт того, что сказала возле бассейна. Сердан больше не выглядел как четырнадцатилетний. А как восемнадцатилетний.

– Эй, - ответила я робко. Внезапно я больше не знала, что мне сказать. Но я могла кое-что сделать. Это была спонтанная идея, но я, не мешкая, выполнила её и положила Сердану тёплую монету в руку. Он нежно взял меня за предплечье, и в следующий момент я прижалась щёкой к его груди, а его губы касались моего лба.

– Тогда давай поцелуй меня, - попросила я глухо. Я хотела этого, хотя знала, что это было неправильно, потому что Сердан должен остаться моим другом. Моим другом и больше никем. Это должно было только меня отвлечь от дурацкого, нервирующего чувства в животе, которое становилось всё более режущим и которое я всё меньше могла забыть. Сердан не отреагировал. Он дальше обнимал меня, и это было приятно, быть в его объятьях, но он не предпринимал никаких попыток поцеловать меня.

– Всё нужно делать самой, - пробормотала я упрямо, подняла голову и прижала свои губы к его, хотя начала плакать. Одна слезинка отделилась от моего левого уголка глаза и медленно затекла между наших губ. Значит это мой первый поцелуй, думала я, и на вкус он был солёным. Это был не тот поцелуй, который я хотела, но и плохим он тоже не был.

Сердан не пытался засунуть язык мне в рот, нет, он просто ждал, пока я закончу, а это произошло быстро.

– И?
– спросила я.
– Хорошо? Или не хорошо?
– Слабая улыбка промелькнула на его губах. Потом он снова стал серьёзным.