Священная Магия
Шрифт:
У дервишей есть тайная доктрина о возрождении человечества, которая во многом перекликается с мистицизмом индийских брахманов. Философию дервишей можно коротко определить как восточное учение о реализации. Отказавшись от людского способа восприятия мира и возвысившись над всеми ограничениями чувств и интеллекта, дервиш достигает уровня абсолютного трансцендентного познания и ощущает себя поглощенным сутью вселенского бытия. Таким образом, следуя своей доктрине, он стремится к тому, что буддисты называют нирваной. Будучи на словах мусульманином, он, по сути, является философом-атеистом, и этот интересный факт заслуживает большего, чем беглое упоминание. Исходя из глубинных аспектов различных религий, почти везде можно обнаружить неизменную склонность к атеизму. Она проявляется в том, что, отвергая концепцию божества как личности, они определяют божество как принцип, или состояние.
С незапамятных времен стремление души к Богу было общей целью человечества. Испокон века человек пытался пробудить в себе необычные и всепоглощающие чувства, думая, что переживание религиозного экстаза приближает его к природе Бога. Именно этим объясняется то обстоятельство, что древние викинги слышали глас Божий в рокоте волн бушующего моря; друиды ощущали Его присутствие в безмолвной чаще леса; первые тевтонцы в раскатах грома улавливали звуки большой охоты сонма богов; праведные брахманы встречают погруженного в размышления Брахму на берегах священного Ганга, а дервиши, с рыданиями стонущие по ночам, подобно человечеству, молящему о Спасителе, обретают в монотонном пении собственное высшее «Я», а в кружении — космическое сознание.
Почти у всех примитивных народов по сей день распространено поклонение духам и призракам, представляющее по сути одну из самых ранних форм религии. В сознании дикаря стена, отделяющая видимую часть Природы от невидимой, чрезвычайно тонка, и, стало быть, живыми в известной степени управляют мертвые, а живые должны стараться умилостивить мертвых.
В своем отношении к жизни яванцы остаются типичными малайцами. Об их родстве с полинезийцами свидетельствует привычка поднимать во время танца большой палец ноги — обычай, характерный для полинезийцев.
В религиозном отношении яванцы в каком-то смысле оказываются в трудном положении, поскольку в прошлом они вобрали в себя так много религий, что ныне их теологическая система являет собой полную неразбериху противоречивых доктрин и преданий. В дополнение к собственным примитивным верованиям они поочередно испытали на себе глубокое влияние брахманизма, буддизма, мусульманства и христианства. Как и следовало ожидать от подобной смеси, язанцы представляют собой счастливый, достаточно безответственный народ, не слишком серьезно воспринимающий и жизнь, и религию.
На Яве бьет в глаза контраст между свойственной аборигенам беспечностью и голландской бережливостью. Типичные для тропиков деревеньки, построенные без всякого плана и наполовину скрытые густыми зарослями папоротника, пальм и бамбука, соседствуют с чрезвычайно простыми, тесно расположенными в определенном порядке домами в типично голландском стиле. Крупные города на острове оставляют у путешественника мимолетное впечатление, что он прогуливается по узким улочкам древнего Роттердама или Амстердама.
Ява знаменита своим батиком, резными изделиями из кожи, вулканами и буддийскими монументами. Недалеко от Джокьякарты находятся прекраснейшие из дошедших до нас развалины памятника буддийской культуры. Когда к власти на Яве пришли мусульмане, брошенные на произвол судьбы буддийские монументы стали постепенно приходить в упадок. Однако в последние годы голландское правительство начало проявлять заботу о сохранении всемирно известных памятников старины, а наиболее ценные из них были восстановлены. Из-за хрупкости лавовой породы, служившей материалом для постройки всех этих святынь, с веками резные изображения раскрошились и осыпались и их неповторимая красота постепенно исчезла.
Давайте представим, что после долгого путешествия по пыльной дороге из Батавии мы наконец прибыли в Джокьякарту. Любезный и сияющий лучезарной улыбкой хозяин лучшего в городе отеля отвел каждому из нас просторный номер с высоким потолком, обставленный массивной голландской мебелью, из которой самым выдающимся предметом была старомодная кровать с возвышающимися стойками по углам, закрытая сеткой от москитов.
После того как вечерние тени окутывали джунгли темным покрывалом, насекомые тучами устремлялись в город, неся с собой песни тропической ночи. Узнав о прибытии в отель иностранцев, группа бродячих музыкантов, собравшись в саду, принялась настраивать инструменты, чтобы усладить серенадами слух чужеземных гостей.
После обеда, являвшего собой странное сочетание тропических фруктов и европейских блюд, мы перебрались на веранду, где, удобно устроившись в плетеных креслах, наблюдали за представлением местных артистов, которые разыграли перед нами короткие отрывки из древней и бесконечной драмы своего народа.
Костюмы, в которые были облачены драматические персонажи, выглядели весьма любопытно. На большинстве актеров были надеты замысловатые головные уборы из резной позолоченной кожи, а на спине прикреплены два небольших, лихо заломленных набок крылышка, также из кожи, расписанной яркими красками и украшенной изящной резьбой и позолотой. Нижнюю часть лица некоторых участников представления закрывала фантастическая полумаска в виде обезьяньей пасти с устрашающе сверкавшими вставными зубами. Глядя на тщедушное сложение яванских танцоров, их можно было уподобить или гротескным купидонам, или духам стихий, вызванным каким-нибудь индийским черным магом.
Ритмичное музыкальное сопровождение создавали примитивные завывающие инструменты (надо сказать, извлекаемые оттуда мелодии весьма походили на вопли обитателей джунглей) и несколько барабанов разной величины. Танцуя под эту музыку в тропических сумерках, актеры, наряженные в фантастические костюмы и маски, принимали причудливые позы и вели жестокие сражения, размахивая деревянными мечами. Наконец все злые духи были побеждены, демоны загнаны обратно в свое адское жилище, а герои в одеждах из позолоченной кожи с победоносным видом встали в центре поля боя, устроенного ими в саду.
Вернувшись в отель, мы обнаружили импровизированную сцену, сооруженную в конце большого зала, служившего одновременно холлом и гостиной. На сцене стоял большой экран — кусок легкой белой ткани размерами примерно метр на два, натянутый на деревянную раму, а по обеим сторонам от него висели портьеры, скрывавшие таинственные принадлежности самого древнего и традиционного для Явы театрального действа. За экраном, выше его центра, висела яркая керосиновая лампа (блентьонг), а прямо под ней сидел даланг — ведущий представления. Под экраном, с противоположной от публики стороны, горизонтально лежали две толстые бамбуковые палки. С одной стороны сцены за портьерой стоял большой ящик с фигурками для театра теней, а с другой стороны экрана заглянувший украдкой за портьеру любопытный зритель обнаружил бы оркестр из трех яванских виртуозов, обеспечивающих спектакль музыкальным сопровождением. Первый мастерски играл на флейте, второй — на струнных инструментах, а в обязанности третьего входило задавать ритм на барабанах, изготовленных из кусков бараньей кожи, натянутых на пустые консервные банки разного размера: от двадцатилитровых жбанов из-под растительного масла до мелких жестянок для упаковки супов.
Но вот наконец зрители удобно устраиваются в креслах в ожидании начала. Представление открывается мощным симфоническим грохотом, явившимся результатом объединенных усилий тройки оркестрантов. Неожиданно на экране появляется лес, условно изображаемый одним большим деревом, которое ажурно вырезано из кожи и воткнуто с помощью длинного отростка буйволиного рога в зеленый бамбук позади экрана. Само кожаное дерево скрыто от глаз зрителей, и все, что они видят, — это тень, отбрасываемая на экран.