Чтение онлайн

— Нормально. Давайте на анализ.

Мы, конечно, любопытствуем относительно заманчивой (в качестве сувенира, например) бутылки и ее содержимого. И узнаем: проба, которую Эрвье исследовал старинным способом, прибыла с обского притока — Северного Ваха. Там вырвался на поверхность мощный фонтан — первенец очередного месторождения.

А кто же дал жизнь самому первому месторождению? Кто прежде всех увидел сибирскую нефть? В экспедиции Колумба, скажем, первым разглядел неведомый берег на горизонте матрос на мачте. И он воскликнул: «Земля!» Как же выглядело открытие нефти в безбрежном океане тюменской тайги?

Когда мы спрашивали об этом, то, понятно, знали, что нефть в одиночку не ищут. Это подвиг многих. В поисках такого богатства бесполезно надеяться на счастливую удачу. И все-таки кто же первым на геологическом корабле воскликнул: «Нефть!»?

— Первым увидел ее Семен Урусов, буровой мастер. А дело было так… Почти три года его бригада кочевала по Северному Зауралью. Бурили там и сям. Толку никакого. Когда вспоминаешь об этом, диву даешься: откуда только люди силы брали. Наверное, от своего бригадира. Сам Урусов — сибиряк. С Тобола. Фронтовик к тому же. Закончил войну в Чехословакии. Хотя бурильщиком только после войны стал, но мастерства достиг большого.

В пятьдесят девятом урусовцы заложили седьмую скважину. Места вокруг — шаимская глухомань. Глухари на буровую садились. Но именно в болотистых низинах между Кондой и Мулымьей сейсморазведка обнаружила нефтегазоносные структуры. И буровики делали свое дело — сверлили землю.

И вот однажды в пересменок Урусов увидел у подножия вышки черный ручей. Смотрел, смотрел на него, а потом будто очнулся и закричал на всю тайгу: «Пошла!» Прибежал на крик геолог Завьялов. Смотрит: нефть из скважины сочится. Да все гуще. Расползается по дну котлована. А тут смена подошла. И Урусов приказал: «Гаси, папиросы, ребята!»

Вот так пришла первая сибирская нефть. Просто пришла. Без фонтана.

Услышав этот рассказ, мы сожалеем, что не удастся, пожалуй, нам побывать на шаимской скважине-первооткрывательнице^ Уж очень далеко до нее. И в стороне от маршрута нашего путешествия. Но Эрвье обнадеживает:

— Беда небольшая. И поправимая. Путь у вас дальний. Поплывете мимо новых нефтяных городов — Правдинска, Сургута, Нефтеюганска, Нижневартовского. Особенно советую побывать в Нефтеюганске, на шестьдесят второй скважине. Она первой дала промышленную сибирскую нефть. Не исключено, что посчастливится самим увидеть, как рождаются фонтаны. Вот тогда и почувствуете себя нефтяными Колумбами.

Посчастливится нам или нет, сказать трудно. Отсюда, из Тюмени, до нефтяных вышек и фонтанов далеко. А вот рядом сидит настоящий нефтяной Колумб, который немало километров прошел нехожеными тропами. И наверняка, были у него легкие и трудные километры. Интересно, что он расскажет об этом.

— В отставку я еще подавать не собираюсь, — заметил Эрвье. — Так что, может быть, мой самый легкий и самый трудный километр впереди.

— И все-таки…

— Однажды вместе с секретарем обкома партии мы ехали на дальнюю буровую, вернее, не ехали, а ползли: трактор тащил по зимнику наш балoк. Знаете, что такое балок? Походный дом на полозьях. Тесен он, задымлен всегда. И похож изнутри на купе поезда: четыре полки да столик у окошка.

На одной остановке слышим разговор тракториста с рабочим. Начал, видно, рабочий. «Кто это с нами едет?» — «Секретарь обкома» — «Да брось! Какой чудак на ту буровую потащится». — «Поспорим». — «Ставлю ящик коньяку».

Когда приехали на «ту» буровую, подходит к Протозанову парень незнакомый и спрашивает: «Вы кто? Секретарь обкома? Надо же… Из-за вас ящик коньяку проспорил».

Да… Разные бывают километры.

Помню хорошо: пробурили на Салыме первую скважину. По керну и электрокаротажу ее очень высоко оценили. Считали, что расположена она на крупной структуре. И до испытания ее, до получения нефти сказали об этом. Даже в газетах написали, что на реке Салыме будет мощный фонтан. А скважина нефти не дала. Во всяком случае той нефти, которую ждали. Сразу обрушились на меня с критикой. К геологам — недоверие. Дело нешуточное — потерять столько времени и средств. Оказалось, бурили скважину не совсем правильно. И когда поправили дело, пошла нефть, которую ждали.

У нас остается последний вопрос. Он, как говорится, к «делу» не относился. Мы хотим спросить бывалого геолога о смысле поиска. Вот этот человек прожил большую жизнь. Доволен ли он ею? Или о чем-то сожалеет? Конечно, на такую деликатную тему лучше говорить где-нибудь на привале, у костра. В конце концов надо иметь какое-то право спрашивать об этом. Право? Но ведь мы тоже «народ бродячий», как поется в песне геологов. И мы спрашиваем:

— А если б пришлось повторить все сначала?..

Юрий Георгиевич усмехается. Впервые за трехчасовую беседу мы видим его улыбку — открытую и располагающую.

— Ни о чем не сожалею. И согласился бы повторить все сначала. И снова стал бы геологом, чтобы искать и ошибаться, находить и быть счастливым. Таким вот меня сделала Сибирь. Да не только меня. Жена тоже геолог. Сын Юрий работает в геологической партии на Севере. Маша, дочь, собирается тоже нефтяником стать — учится в Москве. Даже внук Юрка играет не в космонавтов, а в геологов. Правда, когда подрастет, едва ли на его долю останутся открытия. Во всяком случае на суше. Придется искать нефть только под океанами. Или на других планетах.

Золотая мачта

— Борис! Зачем ты снял винт?!

В голосе старшего по возрасту и званию в экипаже «Горизонта» звучат металлические нотки.

— Винт?.. Я не снимал его.

— А где же он?

Владимир снова падает ниц, и из-под катера доносится его потерянный голос:

— Где же винт?!!

Мы заползаем вместе под сухое днище «Горизонта», стоящего на кильблоках. Над головой — обшивка катера, которая в дни его молодости была выкрашена в ядовито-красный цвет. В кормовой части торчит из днища гребной вал. И теперь уже не вал, а какая-то ржавая металлическая палка, ибо нет на прежнем месте винта.

Вчера еще был, а вот теперь — нет. И все тут!

Куда же подевалось наше божество из бронзы, которому мы поклонялись денно и нощно во время путешествия? Ничто другое не берегли так, как этот винт. Мы ли не обходили мели и всякие подозрительные места? Какую бдительность проявляли, подплывая к берегу! Глаз не спускали с фарватера — лишь бы не напороться на топляк… И все для того, чтобы уберечь винт.

Когда контейнер с нашим катером малой скоростью двигался из Перми — места последней, остановки — в Тюмень, мы молили всех святых, чтобы у железнодорожной платформы оказались помягче рессоры. Ведь на одной из платформ — запакованный «Горизонт», привыкший передвигаться по «мягкой», водной дороге. Когда машинист тепловоза привел в Тюменский речной порт состав и начал туда-сюда гонять вагоны, каждый стук буферов был для нас ударом в сердце. Что-то останется от бортов «Горизонта»? Когда подтянули, наконец, платформу под портальный кран и приподняли контейнер, мы готовы были расстелить на земле собственные рубашки. Разве мы не понимали, что нашему другу лучше в шторм окунуться, чем парить в воздухе или стоять на земле?

Тюменские грузчики знают свое дело. Они только снисходительно улыбались в ответ на нашу мольбу помягче приземлить катер. Но нам было не по себе от этой снисходительности. Мы рисовали себе мрачную картину: вскроем контейнер, а там катер лежит «на животе», гребной вал сломан, как спичка, а трехлопастный винт смят в лепешку…

Опасались, однако, зря. Сняли «упаковку» с катера — целехонек! И винт тоже. Ни одной царапины.

Целый день провозились с «Горизонтом», который стоял на кильблоках меж железнодорожных путей в шумном порту. Собирались назавтра спустить катер на воду и сказать «до свидания» гостеприимной Тюмени.