Чтение онлайн

Он встал — медленно, тяжело, как будто тоже устал от того, что сделал. Одежда его шуршала, когда он поправлял штаны.

Она даже не пошевелилась, только всхлипнула, утыкаясь мокрым лицом в подушку.

— С этого дня, шлюха, я буду пользоваться тобой по своему усмотрению, — услышала над своим ухом жестокий голос. — Так, как решу сам.

Внезапно на обнаженную спину между лопаток легла его горячая, шершавая рука — почти ласково скользя по спине ниже, к ягодицам.

Дана застонала, когда его пальцы оказались между ними, раздвигая ягодицы.

— Радуйся, дрянь, что я не любитель, — прохрипел он, и в его голосе сквозила насмешливая жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Но могу и передумать. Если решишь херовничать…

Палец надавил — сильно, настойчиво, туда, где никто никогда не был, где даже мысль об этом вызывала тошноту и ужас. Дане показалось, что ее выворачивают наизнанку: тело содрогнулось, мышцы судорожно сжались, пытаясь оттолкнуть вторжение, но это только усилило неприятные ощущения, превратив ее в ослепляющую вспышку. Она сильнее уткнулась лицом в подушку — мокрую от слез, крови и пота, — вдыхая собственный страх, собственное отчаяние, чтобы заглушить крик, который рвался из горла.

— Меня будут искать… — слова вырвались сами собой, глухие, жалкие, последние осколки сопротивления, которые она еще могла собрать в кулак. Голос дрожал, ломался, едва пробивался сквозь ткань подушки.

Чудовище рассмеялось — откровенно, низко, с хриплым удовольствием, от которого по коже побежали волны озноба.

— Кто? — переспросил он, и в этом одном слове было столько презрения, что Дана почувствовала себя еще меньше, еще ничтожнее. Он снова переместил руку на спину — теперь поглаживая поясницу круговыми движениями, будто успокаивал ребенка после кошмара. — Разве у тебя остался хоть кто-то, кому ты дорога? Ты сирота, твои родственники давно махнули на тебя рукой, глупая курица. Марат не любил, когда они приезжали к вам, помнишь? Тетка из глухой станицы… где она и где он — гордость края, хозяин полей и миллионов. Ты даже не звонила ей в последние годы, правда? А коллеги… ты хоть об одном из них вспомнила за эти четыре года?

Он провел пальцем по старому шраму на лопатке — тонкому, белесому, едва заметному, если не знать, где искать. Шраму, который Марат так любил целовать — медленно, благоговейно, шепча, что это его метка на ней, его собственность навсегда. Теперь этот шрам горел под чужими пальцами, как клеймо.

— Когда тебе позвонила твоя приятельница с радио, что ты ей ответила? — продолжал он тихо, наклоняясь ближе. — Помнишь? «Извини, занята, потом перезвоню». И не перезвонила. За четыре года, глупышка, ты растеряла всех друзей, всех знакомых. Вот она, — он внезапно коснулся губами того же шрама, его язык лизнул белесую кожу, оставив влажный, горячий след, — цена твоей комфортной, безоблачной жизни, Дана. Цена, которую ты платила, став красивой декорацией для Марата.

Женщина глухо плакала.

— Брось, Дана. Ты же так привыкла играть роль идеальной жены и женщины. А правила игры — не замечать. Не замечать соперниц, не замечать, как твои бывшие коллеги-журналисты один за другим закрывают расследования в его сторону. Ничего для тебя не изменилось. Почти. Та же игра, но теперь — для меня. Идеальная женщина и подстилка. Будешь слушаться, делать, что велят — будет терпимо. Ты теперь его наследница, а я — твой царь и бог. Твоя задача прежняя — делать, как прикажу. Подписывать документы, раздвигать ноги.

— Зачем….

— Как ты могла заметить, — мужчина прилег рядом с ней и снова положил руку на спину, — у меня некоторая проблема. С женщинами в том числе. А мне всего-то 40 лет. Если тебя трахал Марат, могу и я. Ведь ты всего лишь красивая шлюха.

Поцеловал ее в шею и вышел прочь.

2011 г.

От стука в двери Дана вздрогнула всем телом, возвращаясь в реальность. На пороге стояла молодая девушка, лет 20–25 может быть. Невысокая, тоненькая как былинка, с задорно вздернутым носиком и смешливыми светло-карими глазами, с волосами цвета пшеницы и россыпью веснушек на щеках она выглядела совсем юной.

— Привет, — голос легкий, чуть хрипловатый, как будто она только что бежала или смеялась. Девушка не спрашивая разрешения прошла внутрь, присела на самый краешек кровати, поджала под себя одну ногу в потертых кедах. — Ну как ты? Живая хоть?

Дана рассматривала незнакомку. Впрочем, совсем незнакомкой та не была — женщина отчетливо помнила как тонкая, узкая ладонь обхватила ее запястье в воде и с неожиданной силой тащила вверх, к берегу, к спасению.

— Больно говорить, да? — девушка легко покачала головой, словно сама отвечала на свой вопрос. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутую занавеску, зацепился за ее волосы и на мгновение окружил лицо мягким, ангельским ореолом. — Ты двое суток горела в жару… металась, что-то кричала про воду и про… про «хватит». Твой… — она на секунду замялась, подбирая слово, — …хм, сосед, что ли? Он очень переживал. Почти не отходил. Сидел вот тут, — она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой, — держал тебя за руку, когда ты начинала задыхаться. Я видела.... когда гуляла...

Постоялец…

Черт…

Дана совсем забыла о нем. Там, на берегу она больше не могла жить. Смотрела на волны и вдруг поняла, что не может так больше. Каждый день, из года в год, от часа к часу, каждую минуту сознавать, что вся ее жизнь — ложь. Что никогда ничего не изменится, и что она вынуждена будет засыпать и просыпаться, осознавая, что всего лишь вещь, предмет, который продали, предали, разбили и выбросили за ненадобностью.

Горечь полынью затопила рот.

Зачем ее вытащили из воды? Хватит ли у нее сил снова совершить задуманное?

Незнакомка нахмурилась и схватила Дану за руку.

— Это ведь не выход…. — прошептала она, глядя на женщину своими янтарными глазами.

Дана резко вырвала руку и отвернулась.

— Всегда есть выбор… — продолжила девушка.

— У меня его нет, — отрезала женщина, закрывая глаза. — Мне его не дали. И… зачем ты… вытащила…

— Потому что жизнь — это высший дар, который нам дала природа, — голос девушки зазвенел. — Никто не имеет права ее забирать. Ни другие. Ни мы сами. Даже когда кажется, что все уже кончено… даже когда внутри только пепел и соль… она все равно остается даром. И выбрасывать его — это предательство.

— Ты меня даже не знаешь! — сквозь боль в горле рявкнула женщина, вырывая руку из руки девушки. — Зачем ты влезла!

Девушка печально вздохнула. Помолчала несколько минут.

— Я часто видела тебя на берегу, — наконец, прервала она молчание. — Ты очень красивая. И животных любишь, я наблюдала, как все окрестные коты сбегались к тебе. Ты даже чаек подкармливаешь….Прости, я видела, что тебя не смыло волной, что это — не случайность. Но погибнуть так…. Такой как ты…

— Какой? — с горечью бросила Дана.

— Яркой, — просто ответила незнакомка. — Сильной. Красивой.

— Моя красота — мое проклятье! Пусть бы лучше я была… уродкой! Тогда…. — внутри у Даны все горело от невысказанности. Боль, которая должна была утихнуть за два прошедших года, на самом деле все время жила в ней. Она молча крепла, расползалась, отравляя женщину изнутри, ожидая своего часа. — Тогда, меня бы смогли любить! Тогда бы меня не стали использовать! Тогда бы…. Боже, я могла бы жить обычной жизнью!

Девушка молча смотрела, как Дана металась по широкой двуспальной кровати — тонкое одеяло сбилось в ком, простыня промокла от пота, волосы липли ко лбу и щекам. Женщина дергалась, будто пыталась вырваться из невидимой хватки, пальцы судорожно цеплялись за край матраса, а губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же.