Чтение онлайн

И в самом деле, ухаживать теперь было не за кем. "Подходящего рабочего места" (так это называлось в службе занятости) для Фёдорова по-прежнему не находилось. Отпала нужда в постоянной стирке, перекладывании больной каждые два – три часа (во избе­жание новых пролежней). Некого было уговаривать съесть ещё хотя бы одну чайную ложку пищи, столь необходимой, чтобы поддерживать едва тлевшую жизнь. Некому было менять подгузники, ставить капельницы, делать инъекции и менять в магнитофоне кассету с Азнавуром на Вивальди или наоборот. Никто уже по ночам не нарушал твой зыбкий сон слабым стоном и просьбой для чего-то подойти. Но сна по ночам теперь всё равно не было. Виктория, которая взяла свой очередной отпуск ещё за день до смерти Ольги Алексеевны, тоже мучилась от бессонницы.

Всю первую ночь после смерти мамы они пролежали в постели, обнявшись, не говоря ни слова. Вику временами охватывала дрожь как от холода, хотя в доме было жарко. А в ночь после похорон она вдруг разрыдалась. Алексей, выйдя из дремоты, осторожно взял жену за вздрагивающее плечо:

– Что случилось, милая? Ну, что с тобой, скажи мне. пожалуйста?!

– Маму жалко. Ей так хотелось о чём-то со мною поговорить в тот последний день, а я.

Алексей Витальевич, знавший, что его жена наде­лена и совестью, и развитым чувством справедливости, услышал такие слова, которые послужили для него ещё одним подтверждением обоснованности его глубоких чувств и привязанности к супруге. Виктория, отвергнув его утешения, сказала в ту ночь, что Ольга Алексеевна была и для неё самой настоящей (она выделила эти слова) матерью и что следовало бы и было возможным уделить ей хотя бы немного больше времени и внимания. Всё же Алексею Витальевичу как-то удалось утешить жену, а потребовавшиеся от него при этом душевные усилия и находчивость обеспечили ту необходимую нагрузку, которая позволила и ему самому погрузиться в неглубокий сон.

Но с каждым последующим днём Викторией стала всё больше овладевать какая-то иная грусть. Жена всё больше погружалась в задумчивость, потом по её лицу стало заметно раздражение, вызываемое, как ни странно, именно вниманием мужа. Дальше – больше. Впрочем, Фёдорову не пришлось долго раздумывать о причинах таких изменений в настроениях супруги. Вскользь брошенная фраза, к тому же ещё – полунамёком, примерно через неделю после похорон, мгновенно объяснила происшедшие изменения. Это были мысли о другой трагедии, происшедшей в тот же самый несчастливый последний рабочий день недели – тринад­цатого июня. Мысли о тех событиях терзали и самого Фёдорова, но постепенно были вытеснены повседневными трудами и хлопотами при уходе за умиравшей матерью.

То происшествие, хотя и случилось оно на пару часов позже двойного перелома бедра у матери, стало известным Фёдорову раньше, немедленно. Оно лишило их обоих – и его самого, и его супругу, последних надежд на обретение потомства. Было это так.

Пятница, тринадцатое июня, выдалась жаркой, безоблачной, сулившей не только отдых на берегу, но и возможность искупаться в море – впервые в этом году. Фёдоров ещё раз оглядел небо и уселся в машину. Вскоре он оказался на дороге, ведущей в Калининград. Дело близилось к вечеру. Попутных машин было немного. Зато встречные попадались всё чаще. За „Двадцатым кило­метром" они мчались к морю уже сплошным потоком. Алексею Витальевичу то и дело приходилось изворачиваться, проявляя раллистские навыки, чтобы избегнуть столкновения с каким-нибудь внедорожником или БМВ, шедшим на обгон, не обращая внимания на автомобили, движущиеся по встречной полосе.

Ездить по городу после прихода к власти "реформаторов" становилось с каждым годом всё труднее. Грубейшие нарушения правил движения стали нормой. Разграбившие общенародное добро негодяи не считались ни с кем, уподобляясь при движении по улицам города лыжникам-слаломистам. Они не подавали никаких предупре­дительных сигналов, по обыкновению требуя убраться с дороги тех, кто двигался по городу с разрешённой скоростью или же на более старых, тем более – советских, машинах. За городом же владельцы дорогих машин, купленных отнюдь не на заработки, нагло шли на обгон, в лобовую атаку, уверенные в том, что встречный свернёт на обочину, затор­мозит или пропустит как-нибудь иначе нового хозяина жизни.

Вот и сейчас один такой деятель высунулся из-за автобуса, шедшего вместе со всеми в потоке на Светло­горск, увидел, что за „фордиком" дорога свободна, и рванул на обгон, включив звуковой сигнал. У Фёдорова, ехавшего на скорости около семидесяти, не было никакой возможности затормозить, вписавшись между придорожными деревьями. Мгновенно оценив ситуацию и почувчтвовав лёгкий холодок в груди, он взял чуть левее – ближе к встречным, мчавшимся по узкой асфальтовой полосе, включил дальний свет и звуковой сигнал. Нахал на „Фронтере" вильнул и отказался от обгона. Фёдоров успел заметить, как в открытом заднем окне внедорожника мелькнула волосатая рука, будто бросавшая что-то. Так и есть! Это была бутылка. Увернуться от неё не представлялось никакой возможности, но этого и не понадобилось: завихрения воздуха, вызванные движением автобуса впереди „Фронтеры", отклонили траекторию бутылки и она разбилась о дорогу метрах в пяти за „Фиестой" Фёдорова. В зеркало заднего вида он видел красное пятно, расплывшееся по асфальту.

Года за два – три до описываемых событий Фёдоров переиначил старый анекдот на тему о незаконном получении водительских прав. Предпринимателя, проехавшего перекрёсток на красный свет, сидящий рядом с ним приятель спрашивает:

– Вован! Ты чё?! Красного не видел? Права-то у тебя есть?

– Всё путём! В ГИБДД мне ещё на новый год права подарили!

За мостом возле бывшего штаба Одиннадцатой армии встречная полоса почему-то казалась менее загруженной, а поток, шедший к городу, стал значительно плотнее. Теперь скорость составляла не более полусотни километров в час. На такой скорости ветер уже не успевал выдуть из салона жар, исходящий от припекаемой солнцем крыши. Фёдоров взглянул на часы: пожалуй, он может не успеть к концу рабочего дня Вики. У въезда в город стоял усиленный милицейский пост. Гаишники, как обычно, выхватывали из потока самые безобидные машины, такие, водители которых вряд ли имели связи или сверхдоходы, зато в чём-то могли оказаться нарушителями. Фёдоров сознавал, что и машина, на которой он ехал, близкая к возрасту совершеннолетия, и весь его внешний облик выдавали принадлежность именно к такой категории. Но ему повезло: гаишники как раз задержали „Пассат", двигавшийся в потоке места на три впереди него. За милицейским постом дорога была свободна, и Алексею Витальевичу удалось наверстать упущеное и вовремя прибыть к месту работы супруги.

Вскоре со своей обычной доброй и какой-то по– детски доверчивой улыбкой она вышла на стоянку. Садясь в машину, жена сказала Фёдорову:

– Фу-у! Наконец-то рабочий день кончился! Сегодня меня совсем задёргали! Голова раскалывается!

– Что, опять кредитные дела?

– Ну да! Представляешь, требуют, чтобы я заключение без документов делала!

– А ты не поддавайся! Отвечать ведь тебе придётся, если что не так!

Она согласилась. Правда, тут же предложила:

– А может, мне сесть за руль? Развеюсь.

Мог ли Фёдоров, был ли вправе при таких обстоятельствах позволить это беременной жене, донельзя уставшей на работе и чувствующей недомогание? И он без колебаний отверг её идею:

– Устала – отдыхай. У тебя на каждой чёрточке лица написано: утомлена.

– Утомлена – не то слово. Измотана.

– Тем более! Рисковать не будем.

– К тому же тремя жизнями, – согласилась она.

Знать бы, что случится. Ах, как это бывает важно – знать наперёд, что произойдёт. Спрашивается, был ли виноват Фёдоров на самом деле в том, что случилось вскоре после этой беседы…

Вика тогда согласно кивнула, а Фёдоров запустил мотор, одновременно включив указатель левого поворота. Через какое-то время они уже ехали по Советскому прос­пекту к выезду из города, двигаясь в левом ряду, рядом с трамвайными путями. Правый ряд был занят автомобилями, припаркованными как попало и не взирая на запрещающие знаки. Но чем дальше от Северного вокзала, тем свободнее становилась дорога. Так что на перекрёстке с улицей Чайковского Фёдорову удалось немного опередить трамвай, всё время шедший рядом. Оставался какой-нибудь километр до улицы Яналова. А там двигаться станет гораздо проще.

Не успел Фёдоров об этом подумать, как вдруг почти прямо перед капотом оказалась пошатывающася фигура крепкого молодчика со складчатым бритым затылком. Двигаясь в узком коридоре между трамваем и припаркован­ными машинами, Фёдоров не заметил, откуда вынырнул этот тип. Не глядя ни на кого, он рванул незапертую дверцу своего „Мерседеса". Между этой дверцей и вновь нагнавшим трамваем проскочить не удастся, слишком узко. На то, чтобы остановиться, не хватит метров трёх – пяти. Всё это Фёдоров оценил мгновенно, ещё до этого неосознанно начав тормозить. В ушах его звенел испуганный крик жены: – Лёшенька!!!