Тайная схватка
Шрифт:
– Эй, адмирал! – с судна окликнул Мишу Сысоев. – Ты чего мокнешь? Подымайся!
Миша машинально поднялся на судно и пошел за другом. Спустились в машинное отделение.
– Как я перемазался-то, смотри! – Сысоев вытянул вперед перемазанные сажей руки. – Котел скоблили. Наверно, и физиономия у меня тоже…
Он снял бушлат, засунул пальцы в банку с жидким мылом и, размазав его по рукам, пошел к умывальнику. Миша безучастно наблюдал за ним.
– К Люсе-то ходил, Миша? – спросил Сысоев.
Догадка молнией мелькнула в голове мальчика.
«Противогаз висел на стуле, упал, его положили на лавку. А там лежал другой противогаз. Я взял чужой… Заряженный остался в детсаду!»
Миша опрометью выскочил из машинного отделения. «Что, если не успею?»
Трамвая не было слышно. Миша заметался на остановке. В подворотне стояло несколько женщин.
– Сколько времени? – с отчаянием крикнул Миша в сторону женщин.
– Седьмой час, – раздался голос.
– Шести еще нет, – возразил другой голос. – Недавно по радио время сообщали.
Ждать трамвая Миша не мог. Во весь дух бросился он за угол. Вот и мост. Подъем дал себя знать, и мальчик скоро начал задыхаться. Сердце колотилось, словно собираясь выскочить. «Неужели не добегу? Дышать нужно ровно, в такт», – вспомнил он спортивное правило и побежал спокойнее. Спустившись с моста, свернул на мостовую, чтобы не столкнуться с пешеходами. Сердце начинало биться ровнее, а дыхание приходило в нормальное состояние. Так оно и бывает после десяти, пятнадцати минут бега. Теперь вопрос: выдержат ли ноги. Еще далеко. Направо мечеть… Улица Максима Горького*… Миша начал прибавлять ходу. Сзади догонял трамвай, но теперь уже не стоило его ждать. Остановка впереди, а от остановки уже недалеко. Со всего размаха Миша налетел на женщину, переходившую дорогу. Падая, он слышал, как звякнула разбитая бутылка.
– Ой, чтоб тебя! Сумасшедший!
Миша вскочил и, прихрамывая, снова побежал.
«Сколько времени?.. Только бы не опоздать, только бы не опоздать!..»
Улица Скороходова* позади… Стадион… Еще немного… Вот и Пушкарская.
Миша свернул и чуть не попал под догнавший его трамвай. Заметив мелькнувшую у самого вагона фигуру, вагоновожатая резко затормозила, но Миша был уже на другой стороне улицы.
По лестнице он взбежал одним духом и изо всех сил забарабанил кулаками в дверь. Сверху кто-то спускался.
– Товарищ, сколько времени сейчас? Скажите, пожалуйста, – жалобно спросил Миша.
– Пять минут седьмого, – ответил голос.
Стало немного легче. Время еще есть, если мина поставлена на семь часов. Миша не знал, как она разряжается, и решил, что утащит ее куда-нибудь в безлюдное место и бросит. «Лучше всего в воду. Недалеко Ботанический сад, а около него канал…»
– Кто там стучит? – послышался голос за дверью.
– Откройте, нянечка, скорей!
– А кто ты такой?
– Я Миша. Миша Алексеев… Скорей!
Дверь открылась. Не отвечая на вопросы удивленной няни, Миша бросился в канцелярию. За столом сидела заведующая. Она с испугом взглянула на ворвавшегося мальчика.
– Где противогаз?
– Что?
– Противогаз… Тут лежал мой противогаз… на лавке… Где он?
– Что ты волнуешься? Твой противогаз никуда не денется.
– Скорей! Пожалуйста, скорей!.. Где он?
Тревога Миши невольно передалась заведующей. Она встала, обошла комнату, заглянула в соседнюю.
– Никакого противогаза нет. Ты его оставил, что ли?
– Да. Сегодня оставил. Скорей найдите, а то опоздаем! – говорил Миша, бросаясь в разные стороны и заглядывая под стол, под стулья, под шкаф. – Сколько времени? Только точно, – спросил он, увидя на руке заведующей часы.
– Сейчас ровно тринадцать минут седьмого.
Обессиленный, Миша сел на стул.
– Где же противогаз? – с отчаянием крикнул он.
– Сейчас, Миша, я спрошу.
Заведующая вышла. Миша откинул назад голову. От слабости опустились руки. Ноги дрожали. За стеной раздавались детские голоса, звон посуды. Ребята ужинали. Скоро они лягут спать…
Вернулась заведующая с молодой женщиной.
– Нюра, вы убирали здесь. Куда мог пропасть его противогаз?
– Не видала я никакого противогаза. Лежал тут Марии Ивановны противогаз на скамейке. Один только и был.
– Да, да, на скамейке! – Миша вскочил. – Где он?
– Она унесла его с собой.
– А других не было?
– Кому нужен твой противогаз? Каждому свой надоел.
– А где она живет? – спросил Миша.
Получив адрес, мальчик бросился к выходу.
23. ВЗРЫВ
Мария Ивановна вернулась домой с работы в половине шестого. В запущенной, осиротевшей комнате было холодно.
Что делать? Ложиться спать еще рано, да и не хотелось, хотя Мария Ивановна вставала в шесть часов утра и сразу торопилась на работу. Там было теплее, уютнее и всегда много дела.
Она решила затопить «буржуйку» и попить чая. Снимая противогаз, чтобы повесить его на вешалку, подумала: «Почему он кажется сегодня таким тяжелым?» Принесла поленьев и принялась колоть. Когда дрова разгорелись, поставила чайник и разделась. Потом накинула платок на плечи, придвинула любимое кресло мужа к «буржуйке», села и задумалась: «Где он сейчас? Жив ли? Давно что-то нет писем». Война разрушила так хорошо налаженную жизнь. Муж на фронте, маленький сын эвакуирован с основной группой детей детского сада на Урал. Она бы могла уехать с ним, но совесть не пустила. Здесь она нужнее.
Она вспомнила, как в голодную зиму все работники отдела народного образования, в том числе и она, бродили по району, обследовали квартиры, спрашивали, разыскивали сирот. Истощенные матери отдавали своим детям все, и, как правило, дети умирали последними… Одиноких детей находили полуживыми от холода, с притупившимися чувствами, высохшими, с проступающими острыми косточками и везли на санках к себе в детский сад.
Как изболелось сердце в заботах об этих малышах! Сидя в канцелярии, она часто ловила себя на том, что теперь прислушивается к детским голосам с такой же материнской настороженностью, как раньше прислушивалась к возне сына.
Об этих чувствах вслух не говорят, но весь дружный коллектив работников детского сада понимал это и без слов.
Сегодня, несмотря на усталость, Мария Ивановна чувствовала удовлетворение: у Люси Алексеевой нашелся отец. Хотелось верить, что многие из детей найдут отцов после войны. Если у человека погибла жена, но остался в живых ребенок, это будет ему громадным утешением в жизни. Радость за эту чужую, наполовину осиротевшую семью согревала сердце женщины какими-то новыми чувствами, которых она раньше в себе не замечала. Перенесенные испытания сплотили ленинградцев, сделали их более чуткими, сердечными. Да, война, а особенно блокада, многому научила и во многом изменила советских людей!