Чтение онлайн

В Уржуме интернат оказался тяжелым. Собрали туда ребят трудновоспитуемых. Жила Катерина Васильевна с детьми в каком-то чуланчике и с утра до вечера то по службе, то по дому. И готовила, и стирала, и учила трудновоспитуемых, и глаз не спускала со своих ребят, которым приходилось расти в столь опасной обстановке. И так шло до 44 года, когда Николая Алексеевича освободили. И Катерина Васильевна вновь двинулась в странствование. В Кулунду, где Николай Алексеевич работал теперь вольнонаемным. Сколько ребят, оставшихся в те годы без отца, «потеряли себя», как говорит Илико [7] . Но Катерина Васильевна привезла отцу ребят хороших и здоровых. Только бледных и худеньких, как все дети в те времена. И семья Заболоцких восстановилась. Попрощавшись с Катериной Васильевной весной 42 года, встретился я с ней и с детьми через пять лет. В Москве. Летом. В Переделкине, где снимали они комнату. Наташа, поздоровавшись, все поглядывала на нас издали из-за деревьев. Исчезла Наташа трехлетняя, исчезла пятилетняя, беленькая десятилетняя девочка, и та и не та, все глядела на нас недоумевающе, старалась вспомнить. И Никита поглядывал. Этот улыбался. Помнил яснее.

И Николай Алексеевич глядел на нас по — другому. И тот и не тот. И дома не снисходил к жене, а говорил с ней так, будто и она гений. Просто. Вскоре написал он стихотворение «Жена», в котором все было сказано. Все, со свойственной ему силой. Долго ли, коротко ли, но прописали Николая Алексеевича в Москве. И союз дал ему квартиру на Беговой. И вышел его стихотворный перевод «Слова о полку Игоревом» [8] и множество переводов грузинских классиков. И заключили с ним договор на полное собрание сочинений Важа Пшавела [9] . И он этот договор выполнил. Приедешь в Москву, придешь к Заболоцким и не веришь глазам: холодильник, «Портрет неизвестной», подлинник Рокотова [10] , — Николай Алексеевич стал собирать картины. Сервиз. Мебель. Как вспомнишь комнатку в Кирове, горы багажа в углу — чудо да и только. И еще большее чудо, что Катерина Васильевна осталась все такой же. Только в кружке в Доме писателей научилась шить. Сшила Наташе пальто настолько хорошо, что самые строгие ценительницы удивлялись. И еще — повысилось у нее после всех прожитых лет кровяное давление. Сильно повысилось. Но она не сдавалась, глядела своими темными глазами весело и спокойно и на детей, и на мужа. Никита кончил школу и поступил в Тимирязевскую академию, где собирались его пустить по научной линии. Уважали. А Наталья училась в школе всё на круглых пятерках. Это была уже барышня, тоненькая, беленькая, розовая, темноглазая. И мучимая застенчивостью. С нами она еще разговаривала, а со сверстниками, с мальчиками, молчала, как замороженная. И много, очень много думала. И Катерина Васильевна болела за нее душой. А Николая Алексеевича стали опять охватывать пароксизмы самоуважения. То выглянет из него Карлуша Миллер, то вятский мужик на возу, не отвечающий, что привез на рынок, по загадочным причинам. Бог с ним. Без этого самоуважения не одолел бы он «Слова» и Руставели [11] и не написал бы множества великолепных стихотворений.

Но когда, полный не то жреческой, не то чудаческой надменности, вещал он нечто, подобное тому, что «женщины не могут любить цветы», испытывал я чувство неловкости. А Катерина Васильевна только улыбалась спокойно. Придавала этому ровно столько значения, сколько следовало. И все шло хорошо, но вот в один несчастный день потерял сознание Николай Алексеевич. Дома, без всякого видимого повода. Пил много с тех пор, как жить стало полегче. Приехала неотложная помощь. Вспрыснули камфору. А через полчаса или час — новый припадок. Сердечный. Приехал профессор, который уже много дней спустя признался, что у Николая Алексеевича начиналась агония и не надеялся он беднягу отходить. Кардиограмма установила инфаркт. Попал я к Заболоцким через несколько месяцев после этого несчастья. Николай Алексеевич еще полеживал. Я начал разговор, как ни в чем не бывало, чтоб не раздражать больного расспросами о здоровье, а он рассердился на меня за это легкомыслие. Не так должен был вести себя человек степенный, придя к степенному захворавшему человеку. Но я загладил свою ошибку. Потом поговорили мы о новостях литературных. И вдруг сказал Николай Алексеевич: «Так-то оно так, но наша жизнь уже кончена». И я не испугался и не огорчился, а как будто услышал удар колокола. Напоминание, что кроме жизни с ее литературными новостями есть еще нечто, хоть печальное, но торжественное. Катерина Васильевна накрыла на стол. И я увидел знакомый финский сервиз, тонкий, синий с китайчатами, джонками и пагодами. Его купили пополам обе наши Катерины уже после войны, в Ленинграде. Мы взяли себе его чайный раздел, а Заболоцкие — столовый. Николай Алексеевич решил встать к обеду. И тут произошло нечто, тронувшее меня куда живее, чем напоминание о смерти. Катерина Васильевна вдруг одним движением опустилась к ногам мужа.

Опустилась на колени и обула его. И с какой легкостью, с какой готовностью помочь ему. Я был поражен красотой, мягкостью и женственностью движения. Ну, вот и все. Рассказываю все это не для того, чтобы защитить Катерину Васильевну от мужа. Он любит ее больше, чем кто-нибудь из нас, ее друзей и защитников. Он написал стихотворение «Жена», а сила Николая Алексеевича в том, что он пишет, а не в том, что вещает подвыпивши. И уважает он жену достаточно. Ей первой читает он свои стихи — шутка ли. Не сужу я его. Прожили они столько лет рядом, вырастили детей. Нет ему ближе человека, чем она, нет и ей ближе человека, чем он. Но о нем, великолепном поэте, расскажут и без меня. А я сейчас болен и особенно чувствую прелесть заботы Катерины Ивановны, не ждущей зова, а идущей навстречу. Вот и рассказываю с особенным наслаждением о женщинах, которые, как говорят, по природной ограниченности своей, не могут любить цветы.

Колесов Лев Константинович, [0] — недавно худенький, теперь несколько отяжелевший, — как все хорошие актеры, не похож на актера. Лицо простое. Обращение тоже. Иногда, впрочем, чуть небрежно — насмешливое, как свойственно мудрецу, понявшему мир. Это когда он выпьет, что случается с ним чаще, чем следовало бы.

Отлично играет острохарактерные роли. Никогда не забуду, как играл он Дракона. Но любит он больше роли умных людей с уклоном в героизм. Получаются они у него холодновато. Он прост, никогда не лезет под колоду, чтобы оттуда ужалить. Если обижен, высказывается прямо. Однажды, когда был Театр комедии еще в Москве, читали на труппе какую-то пьесу Симонова, которая вскоре отдана была автором в другой театр [2] . Но тогда предполагалась она к постановке в Комедии и ее обсуждали после чтения внимательно. Даже заговорили о распределении ролей, чего на подобных чтениях не случалось обычно. Впрочем, может быть, разговор завязался уже после собрания, среди задержавшихся его участников. Колесов сказал, что ему хочется роль, на мой взгляд, ему вполне неподходящую, что я и высказал. Вечером Колесов пришел в наш памятный 405 номер гостиницы «Москва». Уселся в кресло у окна. И вдруг побледнев, с глубокой скорбью сказал, что он от меня этого не ожидал. Я успел уже забыть об утреннем разговоре. А он все повторял свое: «Не ожидал я этого. Ты — и вдруг выступил против меня!» И слезы потекли у него по щекам. Еле — еле мы его успокоили и утешили. Чтобы он плакал, видел я единственный раз за годы нашего знакомства. Обычно он, обидевшись, сердился, выступал против, ходил, нахохлившись, сильно размахивая палкой, напивался. Боюсь, что когда текли слезы по его побледневшим щекам, он уже с горя выпил, предварительно. Вот тут он был похож на актера.

2 октября

Он оказался похож на актера тем, что из-за роли пришел в такое отчаяние. Волконский писал, что актер выдержит, если ему убавят жалованье, но если отнимут роль — конец, уйдет из театра [3] . Это одна из немногих профессий, где труд свой любят, как правило, все (это уже я говорю, а не Волконский). Одна актриса утверждала, что уже от запаха грима у нее становится веселее на душе. Познакомился я с Колесовым в начале тридцатых годов, когда в ТЮЗе шел «Клад» [4] . Колесов должен был играть студента. Но не играл, заболел, и его заменил Емельянов [5] . Я приходил взглянуть, когда, поправившись, Левка стал играть с Емельяновым в очередь.

Тогда он был женат на Леночке Юнгер [6] . Но вскоре она ушла от него к Акимову, и Лева тяжело переживал это, по слухам. Впрочем, вскоре женился он на Тане Волковой [7] , и родилась у них дочка. Когда образовался Новый ТЮЗ, Колесов перешел к Зону, там сыграл Бориса Годунова [8] . Хорошо, но не удивительно. Вскоре перешел он в Театр комедии. И в Сталинабаде из знакомого просто превратился в хорошего знакомого. С Таней Волковой он разошелся и женился на молодой актрисе, фамилию которой всегда забываю [9] . Еще до войны он приводил ее как-то ко мне, она показывала свои стихи. Беспокойная, похожая на таинственных, переменчивых, истерических гимназисток. И с этой женой Лева развелся в эвакуации, когда театр был в Сочи. И ко времени нашего приезда в Сталинабад женат он был на Тамаре Сезеневской [10] . Никогда не ходило слухов о Левкиных похождениях. О его возлюбленных. Нет. Он все женился. Тамара была прелестна. Больше всего нравился мне ее чистый детский лоб. Очень ясный. И спокойные брови. И светлые глаза. Вот мы идем с ней и Зарубиной под праздничным сталинабадским небом по широкому, четыре ряда деревьев, бульвару улицы Лахути, прячась от солнца, как скрываются под навесом от ливня. А навстречу нам идет Акимов.

И он жалуется Тамаре на Левку, как директор школы родителям ученика. Все насчет его пьянства. Говорит строго, но и ласково, зная, что Тамара, со своей стороны, делает все, что возможно. И в самом деле, весь театр говорил, что Левка на этот раз женился очень удачно. Что Тамара с ним очень терпелива.

Вскоре после моего приезда разыгралась с Левой очередная трагедия. Он и еще двое актеров сильно выпили.

Леву в пьяном виде роковая сила загадочным образом влекла непременно к Акимову, почему-то. А он, Акимов, не переносил Левку в пьяном виде. Тем более, что Левка, хоть и без всякого шума, посмеиваясь по своей привычке, но заводил с ним беседы на туманный, укоряющий, намекающий лад. А Акимова подобные беседы приводили в ярость. Не застав Николая Павловича дома, Левка со своими спутниками отправился в театр. И весь Сталинабад увидел трех актеров в очень веселом настроении, но до такой степени пьяных, что на другой день, по восточным традициям, об этом говорили даже на обоих рынках — на Старом и Новом. Как на грех, приехал в эти дни представитель Комитета по делам искусств СССР. Молодой человек на костылях. Он чудом только не заметил наших пьяных. Задержался в директорском кабинете, а когда вышел, шалунов уже удалось выманить из театра. На другой день состоялось общее собрание труппы. Нарушителей клеймили. И в заключение, дав строгий выговор Левке и его спутникам, придумали следующую меру наказания: каждого, кто бы он ни был, в случае появления в театре в нетрезвом виде, исключают с работы. Увольняют немедленно и автоматически.

Пока мы жили в Сталинабаде, в гостях у Левушки я был всего однажды. Тамара еще дичилась меня, ее сестра, Нина — совсем не разговаривала со мной, только поглядывала искоса. Лучше познакомились мы в вагоне, а еще лучше, приехав в Москву. И Левка, и Тамара, и Нина вплелись в тогдашний ежедневный быт нашей жизни очень плотно. И туг я окончательно убедился, что главная его прелесть в том, что он смешной. В необычном смысле этого слова. Так говорят, любуясь на кустарную вещицу, или старинную чашку, или на драгоценность, люди, любящие подобные произведения искусства. Левка удался. На всем его существе, — даже в теноровом смешке его, — угадывалось нечто его собственное. Сообразное. И встречая его, я всегда испытывал удовольствие. И он жил с удовольствием, искренно, хоть и распущенно, господь с ним. Смешной. Талантливость определяла его.

Я, вспоминая Левушку Колесова все ближе, замечаю в нем одну особенность: он, конечно, разговаривал. Особенно с близкими. Разговаривал и со мной. Но настоящее высказывание и понимание угадывалось в его полусловах. Так вдруг ближе к моему отъезду почувствовал я, что дома у него как будто неладно. И по театру прошел не то, что слух, а еще только предчувствие, догадка, что Левка начинает закидывать глаз на Люлько [11] . Я этому не хотел верить. Уж очень ласков был Левушка с Тамарой. И лоб ее был все так же ясен и спокоен. Однажды шли мы с ней по мосту — раскаленному до неловкости новому мосту идущей через город, до устрашения внушительной трассы Сочи — Мацеста. Мост шел не над рекой, а над долиной узенькой, с грунтовой дорогой в зарослях, с белыми домиками. И Тамара указала на белый домик под самым мостом. И сообщила, что домик этот — исторический. Почему? Здесь жил Лева в 42 году. И однажды, когда Тамара срочно понадобилась на репетиции, нигде ее не могли найти. И Алеша Савостьянов [12] зашел к Левке спросить, не видал ли он Тамару. И он ответил: «Нет, не видал», — сказала Тамара, улыбаясь. А я к тому времени уже настолько знал историю Театра комедии, что понял, почему Тамара улыбалась. Алеша Савостьянов, услышав ответ Левки, удалился, но успел заметить на спинке стула Тамарино платье. Умолчав об этом, Тамара продолжала: «И все подруги стали уговаривать, чтобы я не выходила за Левку замуж. Что угодно, но не это».