Чтение онлайн

– Но, мадам... а остальные, неужели это было необходимо? – с трудом выдавила Мэри. – Его ближайшие друзья – Хэл с ним с детства, и Франк. Они оба были его пажами. А Уилл, а Джордж – это его лучшие друзья... – Она была не в силах продолжать.

Анна с сожалением посмотрела на нее:

– Я знаю, Мэри, знаю. Это тяжело мне, а ему еще тяжелее отпустить их.

– Но почему же?

– Он должен был так поступить, разве это неясно? Если бы я умерла, а они – нет, то им пришлось бы защищать меня от обвинений. Эту группу надо было уничтожить – вот почему он решил обвинить именно их. Он, конечно, не верит во все это. При дворе, где невозможно сохранить тайну?! Нет, он бы знал наверняка. Не думаю, что он хоть на секунду поверил в обвинение. Но оно позволяло ему избавиться от всех нас. – Она некоторое время молчала, раздумывая. Ее фрейлины тоже молчали – в тишине было удобнее сохранять выдержку. Наконец Анна улыбнулась:

– Нанетта, ты со мной с самого начала – ты помнишь ту ночь в Ивере, прежде чем мы попали ко двору? Как мы были тогда легкомысленны! И все же, ты знаешь, когда я размышляю над этим все больше, я понимаю, что не было возможности ускользнуть – у меня не было никакого выбора. У меня вообще никогда не было выбора. Я не могла поступить иначе, ведь правда?

Нанетта покачала головой и произнесла:

– Нет, ваша светлость. Вы не могли ничего изменить.

– Нет, – откликнулась та, казалось, довольная ее ответом. Она беспокойно поднялась, снова подошла к окну. – Завтра опять будет прекрасный день. И опять сухое лето. Я пригрозила Кингстону, – Анна повернулась и злорадно улыбнулась, – пока меня не освободят из Тауэра, дождя не будет. Это его взволновало – мне кажется, он верит во все эти россказни, будто я ведьма. Ну что же, завтра я стану свободной, а что будете делать вы, подруги? Мэри, ты? Когда я умру, Тома выпустят. Вы вернетесь в Кент с Мэдж? Ох, Ивер – если бы мне довелось снова его увидеть, как я хотела бы, – вдруг сорвалась она, – никогда не покидать его! О, моя бедная мать...

Она отвернулась И спрятала лицо в ладонях. Нанетта тихо встала и подошла к ней, и Анна оперлась на руку Нанетты. Ее искривленный палец лег как раз на ладонь Нанетты, и она внезапно вспомнила, сколько раз ей приходилось утешать подругу, уверяя, что это не будет причиной нелюбви к ней.

– С тех пор столь многие любили тебя, – тихо проговорила Нанетта, и Анна кивнула, все еще не поворачивая головы. – Твоя жизнь была такой богатой.

– Да, – прошептала она, – я познала любовь. Я родила ребенка. Моя Елизавета... – Нанетта решила, что Анна плачет, но когда та в следующий миг повернулась, ее впалые щеки были сухи, а глаза блестели не от слез. – Нан, я виновата перед тобой – я не отпустила тебя домой, не дала тебе выйти замуж. Ты могла бы и сама сейчас иметь детей. Нан, простишь ли ты меня?

Нанетта промолчала.

– Теперь ты отправишься домой, правда, и выйдешь за него? Он любит тебя – я поняла это, когда увидела его. Ты вернешься в Морлэнд? Я так плохо знаю север – там красиво?

– Вероятно, мадам. Север дик и не так роскошен, как юг, но в нем есть своя красота.

– Расскажи мне о ней.

– Мне трудно выразить ее словами, разве что сказать, что там больше неба, и оно всегда в движении, его пересекают гонимые ветром облака. И земля тоже движется быстрее, ветер колышет траву, тени облаков мчатся по холмам. И колорит другой – пурпурный и коричневый в горах, зеленый, испещренный белым, и повсюду пасутся овцы.

– Тогда сейчас как раз время для отела – появляются ягнята, так ведь?

– Да, мадам. В мае их так много, что кажется, холмы покрыл снег.

– Ты вернешься, верно? Я буду рада. Я представляю тебя, когда... – она вдруг прервалась и вернулась на свое место, но ее глаза все время были обращены к окну, притягиваемые ночью, свободой, прохладным летним воздухом, пахнущим травой, деревьями и рекой. – У меня осталось так мало времени. Мне кажется, что всю жизнь я была слепой и глухой, не замечая, как прекрасен мир.

Ночь уходила, а они тихо сидели, оставив свое рукоделие, ожидая рассвета, когда им предстояло прослушать мессу. Когда небо стало жемчужным и в воздухе повеяло утром, королева устало подняла голову и сказала:

– Помните Кале? Точно так же светало, когда он пришел.

Нанетта ответила:

– Он был весь в росе. Его камзол был усеян росинками, как жемчугом.

– Как он любил меня, – прошептала Анна, улыбаясь. – Все было таким седым и тихим, и вдруг он появился, как восходящее солнце, золотая искорка в сером мареве, а потом родилась Елизавета. Я так рада, что она есть, это наша любовь. Генрих всегда был так добр ко мне, так добр...

Анна остановилась. Стук снаружи возобновился. Она уже не стала подходить к окну, так как оно выходило на луг, где был установлен эшафот.

В восемь утра пришел Кингстон сообщить королеве, что осталось еще столько всего сделать, что устроить казнь в девять, как намечалось, невозможно.

– Она откладывается до полудня, мадам. Нужно еще многое успеть, и мне тоже. Мне очень жаль, но так получилось.

– Мне тоже жаль, – ответила королева. – Я надеялась к полудню быть мертвой и пережить свою муку.

– Вам не будет больно, – вдруг с неожиданной для него нежностью произнес Кингстон. – Они говорят, что это очень... быстро.

Анна старалась не взорваться, хотя они поняли, что она очень волнуется.

– Они говорят, что палач очень опытный. Да и шея у меня очень тонкая. – Она положила руки на горло, захватив его в кольцо, и истерически засмеялась.

Кингстон выглядел потрясенным, его смятение заставляло ее смеяться еще сильнее. Нанетта и остальные фрейлины расплакались, и лейтенант, наконец, ретировался – он так и не понял ее. Когда он ушел, ее смех оборвался так же резко, как и начался.

– Идемте, лучше вам одеть меня. Мэдж, Мэри, прекратите плакать. Еще не время. Найдите мое платье. Нан, у тебя рука легкая – расчеши мне волосы. Сегодня я должна в последний раз выглядеть как королева.

Они заботливо одели ее. Это далось им с трудом, так как руки у них все время опускались, а глаза были полны слез. Она подшучивала над своими фрейлинами, подбадривая их, но это только еще больше их расстраивало, так как легко быть слабым, когда есть кто-то сильнее тебя. Она надела рубашку из алой камки, пепельно-серое платье, любимый чепец из черного бархата, с двойным рядом жемчуга. Это был тот самый французский чепец, который она ввела в моду, когда привезла его из Франции, от двора королевы Клавдии. То, что она решила надеть его в последний день, казалось символичным. Волосы свободно разметались по спине. Так могли носить их только девственницы и королевы. Она знала в своей жизни только одного мужчину, и именно он осудил ее на смерть. За несколько минут до полудня вошел Кингстон с вооруженной стражей.

– Час настал, – объявил он, – вы должны быть готовы.

Анна побледнела и протянула руку, чтобы опереться на Мэри. Дни после суда казались такими длинными, и вот вдруг осталось всего несколько минут до смерти, всего несколько минут для того, чтобы сказать и сделать то, что она хотела. Губы у нее пересохли, и ей пришлось облизать их, прежде чем начать говорить:

– Можете не волноваться, я давно готова. – Она взяла молитвенник и последний раз окинула взглядом камеру – когда-то королевские апартаменты, в которых она провела ночь перед коронацией, – а затем вышла вслед за Кингстоном. Четыре фрейлины последовали за своей королевой. Нанетта несла льняной платок, чтобы прикрыть ее волосы, Мэри – повязку, чтобы завязать ей глаза, и еще кусок ткани, чтобы завернуть ее голову.

Процессия спустилась по лестнице и оказалась в сиянии майского солнца. Маленький лужок возле церкви Св. Петра был забит людьми, стоящими в молчании. В центре возвышался эшафот, а на нем две едва различимые против солнца фигуры ожидавших ее людей. Это были одетые с головы до ног в черное палач и его помощник.

– Из Кале, – пробормотала Анна. Кингстон подошел поближе:

– Мадам? – спросил он.

– Я рада, что он из Кале. Мастер Кингстон, вы прочли мою речь? Вы ведь не будете препятствовать мне произнести ее?