Чтение онлайн

Могущество последней экспансии коммуникационных СМИ подтверждается множеством телевизоров, стоящих в кабинетах почти каждого чиновника или политика в официальном Вашингтоне, округ Колумбия, — от государственных гражданских служащих среднего ранга до командующих в Пентагоне, от шпионов ЦРУ до чиновников департамента торговли, от конгрессменов до президента. Экраны телевизоров бесшумно светятся на протяжении всего дня до тех пор, пока не произойдет какое-нибудь происшествие достаточной важности, которое заставит владельцев телевизоров включить звук. «Наша лучшая разведка — это, безусловно, СМИ», — признался Ноэль Кош, заместитель министра обороны, ответственный за борьбу с терроризмом при администрации Рейгана, еще в середине 1980-х. Однако наивысшей похвалой стали слова подполковника Оливера Норта, бывшего помощника советника по национальной безопасности, ставшие известными благодаря важной роли, которую он сыграл в освобождении заложников, за которых террористы требовали оружие, в 1986 году. Он сказал: «Си-эн-эн бежит на десять корпусов впереди Управления национальной безопасности», сравнив тем самым частную кабельную телекомпанию с государственным Управлением национальной безопасности, сверхсекретной разведывательной службой Америки, занимающейся сбором радиоэлектронных данных и вопросами связи.

Однако результатом подобной непосредственности является тот факт, что телевидение становится не только «формирователем общественного мнения», но и «политическим двигателем». Ведущие и аналитики наперегонки пытаются определить для правительства ряд возможных вариантов или истолковать возможную реакцию общественности, а также ее последствия. Вот как это объяснил Ллойд Катлер, советник президента США Картера, во время кризиса с захватом заложников в Иране в 1979 — 1980 годах: «Если в новостях появляется информация о трагическом событии за рубежом, президент и его советники чувствуют необходимость сделать ответное заявление в срок до следующих вечерних новостей». К дебатам немедленно присоединяются новые участники, резко ведя полемику, и тут же ее прекращают, лишая разработчиков политического курса, государственных чиновников и военных командиров времени, необходимого для тщательного анализа важных моментов, вынесения хорошо продуманных решений, обдумывания вразумительных ответов и уверенных действий, основанных на всестороннем рассмотрении вопроса. Впоследствии правительства все более принуждены реагировать на события прежде, чем они будут полностью оценены, получая намеки от телевизионных ведущих, подающих события так, как это выгодно СМИ, вместо того, чтобы вырабатывать решения, основанные на всей имеющейся информации. Когда в интервью 1993 года премьер-министра Великобритании Джона Мэйджора спросили о конкретном воздействии «Синдрома Си-эн-эн» на принятие правительственных решений, он ответил: «Мне кажется, это плохо отражается на правительстве. Сразу приходит мысль о том, что иметь политику в отношении всего, прежде чем оно случится, и реагировать на события, прежде чем они будут взвешены и оценены, неразумно».

Опыт администрации Клинтона в последние месяцы американского вмешательства в конфликт в Сомали — это полезное напоминание как об опасном влиянии телеэкрана, так и об опасности принятия решений, основанных на первых впечатлениях и неполной осведомленности. 3 октября 1993 года военная операция сил США с целью арестовать казначея и командиров сомалийского военного диктатора генерала Мохаммеда Фараха Айдида начала развиваться катастрофически неудачно. 15 американских рейнджеров погибли и 72 получили ранения. В некоторых из числа наиболее захватывающих моментов репортажей, транслировавшихся по американскому телевидению, был показан раненый американский пилот вертолета, которого вели по улицам Могадишо в сопровождении скандирующей вооруженной толпы сомалийцев. Быстро отреагировав на это происшествие — пытаясь предотвратить критику со стороны Конгресса США, СМИ и американской общественности, президент Клинтон всего через несколько дней объявил о посылке в Сомали военных подкреплений, но установил жесткую дату вывода американских войск из страны — 31 марта 1994 года — безотносительно к тому, успеет ли многонациональная гуманитарная миссия, возглавляемая ООН, успешно завершиться к этому сроку. Опрос, проведенный совместно газетой «USA Today», корпорацией Си-эн-эн и Институтом Гэллапа вскоре после инцидента, подтвердил опасения президента относительно того, что большинство американцев обвинит его и его администрацию в плохо подготовленной гуманитарной миссии, стоившей жизни более десятка военных. 52% опрошенных ответили, что в первую очередь было ошибкой вмешиваться в конфликт в Сомали (правда, это решение было принято еще уходящей администрацией Буша), а еще 57% сочли, что Клинтону не следовало посылать в страну подкрепление. Опрос, проведенный компанией Эй-би-си, показал сходные результаты.

Однако после более тщательного и взвешенного рассмотрения многие из этих результатов кажутся менее убедительными. К примеру, по результатам совместного опроса «USA Тос1ау»/Си-эн-эн/Института Гэллапа, 50% опрошенных, заявивших, что хотели немедленного вывода американских войск из страны, смотрели телевизионные передачи, где был показан раненый пилот вертолета, захваченный сомалийскими боевиками, которого вели под крики толпы по улицам. Однако среди опрошенных, которые не видели кадры репортажа, всего 33% поддержали вывод войск. К тому же 49% респондентов, участвовавших в опросе Эй-би-си, не поддержали решение президента установить дату вывода войск по сравнению с 45% в пользу этого решения; тогда как опрос, проводимый в то же время в ходе Программы по выявлению мнений о международной политике США Институтом Мэриленда, показал, что всего 28% опрошенных поддержали немедленный вывод войск, при этом 43% утверждали, что войска США должны остаться в Сомали «до тех пор, пока ситуация в стране не будет стабилизирована», если это будет необходимо, даже на срок, превышающий установленную дату вывода. В ретроспективе все выглядит так, будто президент и в самом деле вынужден был поспешно принять решение, не отражавшее общественное мнение, движимый одними эмоциями, порожденными кадрами репортажа, где были запечатлены издевательства над захваченным в плен американским пилотом. Джон Ченселлор, главный комментатор Эн-би-си ньюс и старейшина Американской новостной сети, попытался провести грань между вечным поиском драматических событий и ответственностью, возложенной на репортера. «У нас есть вдумчивая журналистика, — заметил он. — И есть то, что я называю электроникой, то есть средства передачи изображений и слов, которые мало чего общего имеют с журналистикой». Именно слияние этих двух понятий в корне изменило контекст и содержание новостей сегодня, а также временами оказывало искаженное влияние как на общественное мнение, так и на официальное принятие решений. В эту новую эру СМИ, когда «информационная революция» изменила способы коммуникации по всему миру, что явилось результатом научных достижений в сфере быстрой передачи информации в реальном времени, стремление уложиться в границы эфирного времени и печатного листа, а также сопутствующие и неизбежно поспешные суждения и скорые выводы, могут представлять большие возможности для манипуляций и влияния со стороны террористов, чем существовали до сих пор.

Сегодня мы живем в эпоху политических цитат и подачи информации, выгодной той или иной стороне, когда захватывающие кадры и зажигательные речи ценятся выше взвешенного анализа и детального толкования и зачастую принимаются за хорошую журналистику. Одна из прочных аксиом терроризма — тот факт, что цель его состоит в завоевании известности и привлечении внимания к террористам и их требованиям. Таким образом, террористическая деятельность идеально приспособлена к СМИ конца XX века. Теракты слишком легко превратить в «мыльные пузыри», раздуваемыми прессой в мировых масштабах. Происходит это именно из-за того, что теракты зачастую и организуются как раз с этой целью. Драматические эпизоды терроризма и неожиданных актов насилия, появляющиеся на экранах телевизора и первых полосах газет, тут же перерастающие в кризис и столкновение загадочных врагов с силами закона и правопорядка, делают их идеальным материалом как для телевидения, так и для полноформатных печатных изданий и бульварных газет.

В Великобритании интерес СМИ (и общественности) к терроризму уступает, пожалуй, лишь интересу к королевской семье. Как иначе можно объяснить одно появление небольшой статьи на четвертой странице лондонской «Тайме» от 3 сентября 1997 года, явившейся частью освещения трагической гибели принцессы Уэльской, и повтора содержания этой статьи на следующий день в большей по объему статье на шестой странице? Обе статьи повествовали о том, как Лейла Халед — палестинская террористка, получившая печальную известность, участвуя в захвате самолета авиакомпании «Трансуорлд Эр Лайнз» в 1985 году и пассажирского реактивного самолета «Эль-Аль» годом позже, — была тронута личностью принцессы, которой она посвятила стихи, посланные двум сыновьям Дианы. Помимо того факта, что трудно найти двух особ, столь непохожих друг на друга, как бывшая террористка, чьи действия намеренно подвергали жизни сотен невинных граждан, и женщина, сделавшая смыслом своей жизни облегчение страданий невинных и слабых, то, что высказывания Халед сочли достойными публикации в газете, является свидетельством могущественного влечения СМИ к террористам и их действиям, пусть даже при самых неправдоподобных (и даже абсурдных) обстоятельствах.

Для террористов освещение их деятельности СМИ является, как это было показано, неким обоюдоострым мечом, дающим им внимание и известность, которых они добиваются, но не всегда в том виде, как им этого бы хотелось. Кризис с захватом пассажиров самолета «Трансуорлд Эр Лайнз» в 1985 году представляет собой наглядный урок того, как террористы могут использовать СМИ в своих интересах, тогда как исход 17-летней террористической кампании так называемого Унабомбера указывает на обратное. Анонимный Унабомбер, названный так ФБР за то, что в качестве жертв он избирал людей, связанных либо с высшими учебными заведениями, либо с индустрией авиаперевозок, убивший 3 и ранивший еще 23 человека, используя простые, но оригинальным способом изготовленные в домашних условиях бомбы, которые он рассылал по почте, пообещал в июне 1995 года ограничить свою подрывную деятельность при условии, что либо «Нью-Йорк тайме», либо «Вашингтон пост» напечатают его обращение и три дополнительных ежегодных послания. Публикация в сентябре его диатрибы против развития технологии и уничтожения окружающей среды в газете «Вашингтон пост» [99] дала информацию, приведшую к задержанию Теодора Качински, математика из Калифорнийского университета в Беркли, которого и обвинили во взрывах. Если бы загадочный Унабомбер не был так одержим получением огласки, его бы вряд ли удалось задержать. По наблюдениям Рапопорта, «отношения между известностью и терроризмом являются парадоксальными и трудными для понимания. Известность концентрирует внимание на группе, укрепляя боевой дух и помогая привлечь новых участников и сторонников. Однако известность пагубно сказывается и на самих террористических группах. Она помогает разгневанной общественности мобилизовать обширные ресурсы и дает информацию, которая необходима ей для того, чтобы проникнуть под покров тайны, необходимый террористическим группам».

В то время как кампанию Унабомбера нельзя назвать терроризмом в обычном понимании, так как он являлся одиночкой, движимым настолько глубоким чувством недовольства, что никакой другой человек не разделял его с ним, это странное дело тем не менее демонстрирует сложность симбиотических отношений терроризма и СМИ. Более того, оно не только представляет собой очередную путающую трещину в традиционных представлениях об этих взаимоотношениях, но и акцентирует необходимость введения критических, но при этом тонких различий в данной области.

Гнев террориста редко является неуправляемым. В противоположность как общераспространенному мнению, так и изображению в СМИ, большинство терактов совершаются не в припадке безумия и не по чьей-то прихоти. Наоборот, атаки террористов продуманны и тщательно спланированы. Как было понятно из предыдущей главы, предназначение теракта — передать некое послание. Однако в равной степени важен тот факт, что теракт планируется и исполняется в манере, отражающей цели и мотивации той или иной группы, соответствует ее ресурсам и возможностям, а также принимает во внимание «целевую аудиторию», на которую направлен этот теракт. Следовательно, тактики и мишени различных террористических организаций, как и виды оружия, используемые ими, обусловлены идеологией группы, ее внутренней организационной динамикой и личностями ключевых фигур, а также множеством внутренних и внешних стимулов.

Все террористические группы избирают такие мишени, которые могут оказаться полезными с их точки зрения, и применяют тактику, созвучную их основным политическим целям. Несмотря на то что террористы левого толка, подобно немецкой Фракции Красной армии и итальянским Красным бригадам, выборочно похищали и убивали людей, виновных, по их мнению, в экономической эксплуатации или политических репрессиях, с целью приобретения известности и осуществления марксистско-ленинской революции, террористы, ведомые религиозным императивом, осуществляют более масштабные акты насилия, направленные против широкой категории мишеней, включающих не только заклятых врагов, но и всех, кто не разделяет их религиозные воззрения. Действия этнонационалистических/сепаратистских групп определяются моделью, находящейся где-то между двумя первыми. С одной стороны, насильственные акции, проводимые такими группами, как Организация освобождения Палестины, Ирландская республиканская армия и баскская сепаратистская организация ЭТА, оказывались куда более разрушительными и губительными, чем террористические кампании других групп левого толка. Но, с другой стороны, насилие, творимое ими, по большей части было ограничено определенным «набором мишеней», который составляют члены «той или иной соперничающей или доминирующей этнонациональной группы». Возможно, наименее последовательной категорией террористических групп (если речь идет о повторяемости терактов и влиянии на общественность и мнение правительства) является целый ряд новых нацистов, «политических панк-рокеров» с расистскими взглядами и прочих крайне правых элементов, появившихся в последние годы в некоторых европейских странах. Но даже их отдельные и несогласованные, кажущиеся бессмысленными акты насилия, подогреваемые в равной степени как пивом и бравадой, так и политической программой, не вполне случайны или беспорядочны. В самом деле, у всех этих категорий смысл заключается не во внутренних различиях, а в том, что выбор тактики и мишеней определяется в соответствии с их идеологией и механизмами легитимизации и оправдания. И, возможно, самое главное различие заключается в их отношениях с «целевой аудиторией», на которую направлены акты насилия.

Главным тактическим и этическим императивом, к примеру, для террористов левого толка является намеренное планирование актов насилия так, чтобы достичь умов «аудитории». В интервью 1978 года немецкий левый террорист Михаэль Бомми Бауман осудил захват пассажирского авиалайнера компании «Люфтганза», произведенный годом ранее террористами, требовавшими освобождения из-под стражи заключенных членов Фракции Красной армии, назвав его «безумием».

И добавив, ЧТО «нельзя ставить свою жизнь выше жизней детей или туристов с Майорки и сказать: "Моя жизнь ценнее!" Это элитарная чепуха, граничащая с фашизмом». Для Баумана намеренное вовлечение в террористическую операцию невинных граждан являлось не только непродуктивным, но в корне неправильным. Непродуктивным это было в том смысле, что порочило дело террористов левого толка как истинно «революционного авангарда» — используя насилие для привлечения внимания к себе и своим требованиям, а также для того, чтобы рассказать общественности о том, что они считали несправедливым в демократическом капиталистическом государстве. Это было неправильно уже потому, что невинные граждане не должны становиться жертвами терактов, направленных против государственного режима, какими бы благородными ни были намерения террористов.