Чтение онлайн

– Какая теперь разница?

– Да уж теперь никакой, – согласился режиссер. – Я кстати, видел, как ты ему перед премьерой что-то вколола.

– Это обезболивающее было, – Галку аж передернуло. – Я его всю последнюю неделю колола, на каждой репетиции. А после премьеры он к врачу собирался.

– Чего тогда пугаешься так? А? Шучу, шучу.

– Шуточки у вас, Прохор Иваныч, дурацкие. Детсадовские какие-то шуточки, честное слово.

Но с лица Галка действительно здорово побледнела. Да, по правде говоря, все мы выглядели не лучшим образом. Слонялись по помещению, погруженные в свои мысли. Расставили по местам мебель. Подмели полы в коридоре. За сценой и на сцене все оставили как есть. Только занавес раскрыли. Так что теперь помещение представляло собой один большой зал с подмостками в центре.

Опять кто-то принес водки и предложил выпить за упокой души усопшего.

– Так уже поминали, – робко возразила Лизка.

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, тот раз не считается, – уверенно сказал Вовка.

Когда я уходила, Галка нервно курила на крыльце.

– Ты чего? Куришь? Ты же доктор? – удивилась я.

– Закуришь тут, – Галка затянулась. – Проклятая работа. Хочешь, как лучше, получается, как всегда. Проклятье!

– Ты-то за что себя коришь? Ты же ему помогала, делала, что могла.

– Вот именно, что могла. А если бы не делала, он бы может, уже давно в больницу сходил, обследовался.

Полиция начала допросы на следующий день. Следователи сами предложили «побеседовать» с актерами в помещении театра. Меня тоже пригласили.

– Догадываетесь, почему? – поинтересовался серьезный дяденька в штатском с диктофоном.

– Нет, – я пожала плечами. – Почему?

– А ведь именно вы за несколько дней до случившегося утверждали, что артист умрет.

– Глупости какие. Тот разговор вообще о другом велся.

– Велся, может, и о другом. А вышло-то вон как. Понимаете?

– Нет, не понимаю.

– То есть, вы отрицаете, что вам было известно о плане Прохора Ивановича Шарманова, для лучшей реализации режиссерского замысла и в связи с наличием у погибшего неизлечимой болезни, ввести ему вещество токсического действия, что позволило бы максимально правдоподобно разыграть сцену смерти?

Наверное, я надолго зависла с отпавшей челюстью и остановившимся взглядом.

– Раиса Сергеевна! Раиса Сергеевна! – я с трудом вернулась в реальность. – Спасибо вам за сотрудничество, прочитайте и распишитесь вот здесь. До свидания. Пожалуйста, пригласите войти, – следователь порылся в своих бумагах. – Пригласите сюда Никитенко Владимира.

Все наши сидели в помещении, которое служило костюмерной. Это была просторная комната, выходившая в коридор. Конечно, сейчас она была занята стойками с одеждой. Стеллажи, построенные ребятами вдоль стен, были завалены шляпами, сумками, веерами и прочим добром. Реквизита за годы существования театра скопилось немало. У окна стояли впритык друг к другу два старых двухтумбовых письменных стола и старинная, но в рабочем состоянии ножная швейная машина.

Стойки с одеждой, благо они были на колесиках, откатили к одной стене, принесли диван и несколько кресел. В общем, вполне даже неплохо разместились.

На меня смотрели выжидающе. Но недолго. Приступили с расспросами.

– Ну?

– Что ты молчишь?

– О чем тебя спрашивали?

Я оглядела ребят. Такие милые, родные, искренне обеспокоенные лица.

– Бред какой-то.

– Что?

– Что, Раиска, говори!

– Ох, ребята, даже не знаю, как и сказать-то.

– Да говори уже, как есть, не томи.

– Как есть, это звучит очень странно. Только не перебивайте. По всему выходит, что Прохор Иваныч, имея в виду тяжелую болезнь Кролика, решил, для пущего успеха театрального действия и чтобы избавить давнего друга от тяжелой и продолжительной болезни…

– Раиса! – взвился Прохор. – Ты что несешь?! Ничего я не знал!

– Не перебивай, Иваныч, – Мишка положил режиссеру руку на плечо.

– Так вот, режиссер решил отравить своего лучшего артиста прямо на сцене, чтобы он напоследок послужил искусству. Это не я. Это следователь спросил, была ли я в курсе этого плана. Он почему-то думал, что должна была быть в курсе.

Кто-то присвистнул. Повисла пауза. Впрочем, пауза длилась недолго.

– Что за чушь!

– Как такое вообще в голову могло прийти!

– Какого лешего! Галка, какое лекарство ты ему вводила?

– Я вообще клятву Гиппократа давала!

– Да иди ты со своей клятвой Пифагора! Если я не клялся, я что, человека уморить просто так могу, что ли?

– Не просто так, а для искусства. Для искусства можешь!

– Стоп. Кто вообще этот бред сочинил, если Раиску первой допрашивали?

– Да наверняка семейка его безумная, жена да теща. Больше некому.

– Вот клуши!

Ну и так далее, в том же духе. Понятно, что всех переполняли эмоции. Потом появилась Люська. Оказывается, ее тоже вызвали.

– Не понимаю, я-то здесь при чем? – удивлялась Люська.

– Нечего было орать на весь автобус, что точно знаешь, будто артист в субботу умрет.

– Так это ж я образно. У меня мышление такое. Откуда мне было знать!

– Вот и объясняй теперь особенности своего мышления компетентным органам!

– И объясню! А вы может быть, мне объясните, чего так разорались? Вас же с улицы слышно!

– С улицы?

– Реально слышно?

– Ну, не совсем реально. С искажениями. Как будто Прохор Иванович, извините, жену с тещей отравил. Почему-то из любви к искусству. Они вас, что, на репетиции не отпускали?

– Вот, видите, до чего безответственные разговоры доводят! Теперь уже говорят, что вы жену с тещей отравили!

– Действительно, давайте помолчим!

– Помолчим? Когда такой поклеп возводят?! Я молчать не буду!

– Я тоже!

– Тебя и в мирное время не заткнешь!

– Давайте хотя бы потише!

Из заданных мне вопросов я вообще не смогла понять, каким образом Кролик получил смертельный препарат, и какова версия следствия. Наверное, это так положено – вести дело так, что бы никто ничего не понимал и ни о чем не мог догадаться. Только нас это не устраивало. Поэтому мы с Люськой решили провести собственное расследование. Ясно было только, что следователей очень интересовало, что Кролик в течение вечера ел и пил.