Тонкая материя
Шрифт:
– Ужас, ужас, ужас! – пробормотала Ханна.
– Что это было?
– Этот урод не мой брат! У первой жены моего отца был ребенок, а когда она умерла, отец сделал для него все, чтобы тот стал настоящим мужчиной. А получился гей. Черт бы с ним, природа сильнее наших благих намерений, но он и как человек полное ничтожество. Паразит, наглец и наркоман.
– Я бы не отказался от чая.
Ханна рассмеялась, реагируя на неожиданную смену темы.
– Я не смогла так быстро выкинуть из головы Дитриха, как это, к моему полному восторгу, сделал ты, выкинув его за дверь.
– А теперь?
– Чисто!
И выпадают нам ночи, как счастье, которые получаются каким-то образом неправдоподобно огромными, с расширяющимися куда-то в темные глубины стенами, с возносящимися до звездного неба сводами и молчанием, беременным музыкой. За огромным овальным столом с темной, благородной породы дерева столешницей мы пили ароматный чай и коньяк из огромных круглых бокалов и всматривались друг в друга, как в новый мир. Совершенная красота девушки, энергия, излучаемая каждой клеточкой сияющей кожи и зеленым огнем глаз, заставили бы плясать кисти в руках любого настоящего живописца. Женскую красоту не описать словами, потому что слова при этом вдруг изменяются и смотрят иронично. Нога превращается в ножку и т. д. Я просто не мог налюбоваться на нее и слушал ее, как прекрасную музыку. В полном молчании. Ханна нарушила его первой. Она указала на скрипку в самом центре композиции.
– Это копия того Гварнери, любимой скрипки Паганини. Очень удачная, звук как у пушки. Эти другие – копии Страдивари и Амати. Очень хорошие копии и дорогие. Но это наш большой секрет. Ты никому не скажешь?
– Уже забыл. Но очень хочется подержать их в руках и даже поиграть на Пушке.
– Прямо сейчас?!
– Потом. Сейчас у нас тихий час и я на уровне Песни песней или даже выше, на уровне Allegro molto Сороковой симфонии. Когда смотрю на тебя.
О! – Неожиданное признание, судя по вспыхнувшему румянцем лицу, было принято благосклонно. – Но никакая красота не сравнится с этой прекрасной музыкой.
– Женская красота, так хитро подстроено природой, ключик к жизни. Золотой ключик. А в этой бессмертной музыке, в мотиве главной темы, таком же простом, как формула воды, сама жизнь, ее тайна и красота.
Ханна промолчала, но в ее молчании я услышал согласие и даже больше, чем простое согласие. Магнитная буря, невидимая, рожденная не нами, упругая, как у Вивальди, сделала пространство, разделявшее нас, ничтожным и слило в одно наши мысли, чувства и тела.
Белоснежный экспресс на Вену, уже ничем не отличимый от авиалайнера, с драконьей грацией вдвинулся на перрон. Меня провожала только Ханна, но она притягивала к себе столько мужских взглядов (да и женских тоже!), что казалось, меня провожает весь перрон. Невозможно красивая, элегантная, со светящимся лицом, Ханна крепко прижималась ко мне плечом, завладев рукой, забыв все остальное. Да, были безумные ночь и утро. И силы, скрытые в музыке, которой мы оба были преданы до конца и которые питали, утраивая, наш любовный пыл. Да, были штрихи, разнообразнейшие Springbogen и нежнейшие an der Spritze и т.д., но без божьей помощи я вряд ли был бы так хорош, мужественен и един перед моей прекрасной амазонкой – Ипполитой, Пентисилеей и Фалестрой в одном лице. Ханна, подчиняясь чувству, подтянулась на носочках и поцеловала меня долгим поцелуем. Вокруг зааплодировали. В этот момент заиграл мой сотовый. Мама.
Конец ознакомительного фрагмента.