Чтение онлайн

В первый день свой в положении молодой графини Кэт увиделась с хозяином Ущелья в полдень, уже за обедом. Явился с конного выезда, пропахший своим и лошадиным потом, одетый по-простому, только в рубаху и тартан, той рубахи рукав в локте надорван… молчком кивнул жене, жестом велел пажу поднести таз, чтоб умыться и сполоснуть руки, вытерся, сел за стол и тут заметил на рукаве прореху:

— Эй, там. Подайте чистое, а это снесите, как обычно, до стирки пусть подошьет…

Потянулся, как тянется, проснувшись, хищное животное, тут же, не стыдясь, переменил сорочку на чистую, взялся было за хлеб и взором споткнулся о недоуменное лицо молодой жены:

— Что не так?

— Милорд… А прочесть молитву?

— Так прочти.

То есть, если б она не сказала, он бы начал есть?! Кэт, запнувшись было от такой невероятной вольности в общении с Господом и заповедями церкви, прочла Pater nostrum, и муж, наскоро подтвердивший «аминь», приступил к еде. Ел тоже хищно, много, как воин, проведший день в поле, но аккуратно, что отметила еще на брачном пиру. Швее замковой вон рубаху отослал, значит, вещи бережет, это тоже хорошо, добрый хозяин, не расточительный. Тут рачительный хозяин кивнул стюарду, кравчему, выждал, пока блюдо ему наполнят и всё то же положат жене, повернулся к ней и глянул в упор. От взгляда его прямого Кэтрин все еще всякий раз хотелось зажмуриться, так тот взгляд был остер — чисто наточенный скин-ду. Глянул и сказал:

— Маклин, я не имею привычки часто жениться, потому сделай так, чтоб мне не пришлось что-то повторять дважды или быть с тобой… грубым. Ты кажешься неглупой девочкой, должна понимать, — так звучало то, что муж думал об их семейном согласии. — Теперь по дому. Все твоё, кроме моего. Если нужно что-то из тряпок или побрякушек — перешей, переделай прежние, оставшиеся от тех, там вроде довольно было женского хлама, а не хватает — спроси у меня. Будешь хороша — всё куплю. Бери любые ключи, ходи везде. По хозяйству всё скажет управляющий, и пусть идёт, как было. В темницы ходу тебе нет — да и делать там нечего. В покои ко мне тоже не ходи, сам приду. Да в каморку, где рядом спальня моя — ни ногой, от нее самый маленький ключ. Зайдешь — узнаю. Если жива останешься…

— Отчего бы тогда не снять ключ со связки, милорд?

— Оттого, что я не желаю. Он может понадобиться… на связке.

Кэтрин не очень понимала мужнино «будешь хороша», но что-то в выражении его глаз подсказало ей не переспрашивать, ясно, что не о хозяйстве речь. Речь о том, что по-прежнему не доставляло ей особого удовольствия — о постельном. Далось же мужчинам это постельное.

Тот, первый день она провела вроде как не в себе, но понимала, что если желает стать не новой вещью Аргайла, одетой в тряпки, перешитые от тех, прежних, увешанной их же побрякушками — нет, благодарю покорно, ларчик, оставшийся от матери, позволял ей носить ее собственные кольца и серьги, хоть и бедноваты они были к статусу графини — если она желает стать своей и мужу, и замку, и к тому, и к другому надо приложить руку. И руки надо прилагать немедленно, пока хозяин Ущелья не привык еще, что она — вещь. Пока к тому не привыкли и все обитатели Ущелья тоже. Потому на другой же день Кэтрин попросила призвать к ней замкового управляющего. Им оказался высокий жилистый Роберт, разумеется, Кемпбелл, дальний родич графа по линии деда, человек в летах ближе к преклонным. Но остроты зрения и едкости ума Роберт Кемпбелл с годами отнюдь не утратил. Юная невысокая дама, которой едва шел девятнадцатый год, безусловного подобострастия в нем не вызвала, однако был он почтителен по должности и отвечал на все вопросы Кэтрин незамедлительно. Видно было, знал по хозяйству действительно всё. Но и Кэт не только что от кормилицы отлепилась, знала, какие вопросы о чем следует задавать. Чем дальше она спрашивала, а Роберт отвечал, тем больше одобрения показывалось в глазах управляющего. Кухни, кладовые, припасы, гардеробные, пивоварня, курятник, свинарник, овчарни — не было того, о чем не мог ответить Роберт третьей леди Аргайла. Но, кроме вопросов, надо было бы глянуть и самой. И запросила ключи.

— Ключи все у ключницы, госпожа моя, последние двадцать лет. Ни первая, ни вторая леди Аргайла ключей у нее не брали, им и так всё годилось. Первая леди, Элен, мать его милости мастера Арчи, все больше при дворе любила бывать и к хозяйству расположения не имела. Вторая леди, Маргарет, мать их милостей Колина, Маргарет и Дженет, больше трудилась не по амбарам да кухням, а по лекарскому делу да травам. Очень это любила и уважала, сама огород держала для разных лечебных растений, светлая ей память.

— Родами умерла?

— Да нет, горячкою, младшей, леди Дженет, три года сравнялось, вот тогда.

— Горевал его милость?

Казалось, этот вопрос поставил старого Роберта в тупик. Пожевал губами, подумал:

— Да как обычно.

— Я, Роберт, в травах немногое понимаю, но на сад ее посмотрю с удовольствием.

— Какой там сад, госпожа. Так, с цветами и травой палисадничек, сада в Ущелье с нашими-то ветрами не вырастишь. Да и почти пропал он весь, не взыщите, со смертью леди Маргарет. Садовник-то позапрошлой весной помер от старости, царствие ему Небесное…

— Так сыщите парнишку, кто станет мне помогать. Наверняка среди ваших детей или внуков есть тот, кто сможет копать для меня землю.

И тут, кажется, Роберт первый раз посмотрел на новую леди со вниманием.

Хорошая госпожа хороша не только тем, что следит за внешним — за платьем своих домашних, не только тем, что следит за внутренним — за их едой и здравием тел, но тем, что не оставляет попечением души своих ближних. Вслед за беседой с управляющим Кэтрин направилась в часовню Кемпбелл-касла. Зелень и цветы, которыми позавчера украсили к ее свадьбе маленькое помещение, уже увядали, из крошечного окна над алтарем лился солнечный свет, и запахи ладана, умирающих плетей рябины, усыхающей травы, горького травяного сока образовывали странную смесь ароматов, рождающую в сердце волнение, печаль и надежду. И священник, казалось, удивился тому, что она пришла.

— Чем, миледи, могу служить?

— Это я пришла спросить, чем могу служить, отец мой, и не нужно ли чего-либо вам для часовни, для украшения стен, для славы нашего Господа и матери его Марии…

— Слава Господа в людях, госпожа моя, кои чтят, не в украшениях стен. Я вижу, что вы понимаете…

— Как могу. Мессу, отец Колум, будем служить однократно в обычные дни и дважды — по воскресеньям.

— Как угодно, дочь моя. Отрадно видеть в новой нашей госпоже столь чистое христианское рвение к праведной жизни…

— Но если что-то все же потребно вам для служб, чего-то не достает — скажите, я попрошу его милость…

И рукой провела по вытертому плату на алтаре, кончиками пальцев ощущая все прорехи, все узелки тонкой, но очень, очень старой вышивки:

— Чья это работа?

— Бабушки милорда Аргайла.

— Я обновлю. Надо выбрать картину из Писания.

Подошла под благословение и первый раз за все дни в Ущелье посетила ее мысль, что она все делает правильно.

Вернувшись к себе, Кэтрин вспомнила о мирском и велела позвать к ней ключницу, ожидая, вслед за Робертом и Колумом, увидать седовласую даму в возрасте весьма преклонном. До сей-то поры эта достойная особа новой графине на глаза не показывалась, хотя, несомненно, все свадебные приготовления проходили при ее живейшем участии. Но когда в покои Кэт вошла ключница Кемпбелл-касла, молодая графиня в первый момент не смогла поверить увиденному.

Та самая, черноволосая, чей взгляд пропорол ей спину, как нож, когда пасынок Колин встречал ее в отсутствие Аргайла.

Та самая, кого ей назвали волчицей Аргайла.

Не старше самого Аргайла, нет, и прямо сказать, женщина в цвете лет. Невероятно красивая к тому же. Поклонившись без малейшего почтения, хотя и вежливо, стояла она перед графиней, выпрямившись, отнюдь не смиренно. Да что там стояла. Не смущалась, глядела прямо и говорила еще прямей:

— Вы изволили звать меня. Я Мораг, ключница. Вам уж наболтают всякого, госпожа моя, так я сама скажу. Он больше не спит со мной, как у нас бывало в юности, не извольте беспокоиться.