Чтение онлайн

Что есть научная фантастика? Это то, чего нет, но что, будучи угадано и раз описано, может появиться. Тимуровская команда была создана фантазией Гайдара, её не было в природе. Следовательно, вся трилогия о Тимуре может считаться относящейся к научно-фантастическому жанру, к социальной фантастике. И фантаст угадал верно! Предугаданное им решение задачи оказалось тем кристаллом в насыщенном растворе, который сразу вызвал массовую кристаллизацию. Великое множество ребят увидело — чем и как заняться. Так появилась возможность возвести плотину поперёк накапливавшейся и становившейся всё более селе- или лавино-опасной «квакинской массы» в мире детей.

Кто такой Квакин? Обыкновенный мальчишка с задатками вожака и кое-какими понятиями о чести, но с отсутствием законного пространства для проявления собственной инициативы. Этого пространства нет и у Тимура, но он пытается его отвоевать, захватить явочным порядком пустующую территорию в мире взрослых — для целеустремлённого добра. А квакинцам просто скучно, делать им нечего… Почему нечего? Потому что советская власть облегчила жизнь их родителям, лишила их необходимости впрягать детей в работу с малых лет. Не всех лишила — Нюрка одна у своей бабки и прикована к козе и некоторым другим работам, но в общем полегчало. И возник вакуум — одних дел не стало, а других нет. Тут уж дело в сознательности. У тимуровцев она есть, а квакинцам её не достало. Точнее — Квакину, ибо его команда, за исключением Фигуры, сольётся с тимуровской очень легко, а потом и квакинцы, и тимуровцы от Тимура отойдут, как мы увидим в «Клятве Тимура». Встреться Тимур не с Колей, а с Лёшкой из команды Квакина, был бы Лёшка тимуровцем — ему просто не повезло с вожаком, а сам он в вожаки не гож. Так что квакинцам просто нечего делать — и не хочется к тому же. Вот они и нападают на сады, и пока что их цель — только яблоки. Поломка ветви или даже целого дерева пока что неумышленны — это всего лишь «издержки производства». Ещё не дошло до умышленного разгрома целого сада, битья стёкол, издевательства над животными или детьми, травли стариков и так далее. Пока что лишь Фигура обнаруживает такие задатки («гнуснопрославленным» назван он в «ультиматуме», да и позже проявляет себя так, что получает трёпку от Квакина), да и их, как мы увидим в «Клятве Тимура», можно вовремя пресечь в развитии, он тоже ещё не безнадёжен, ещё делает первые десятки шагов по многокилометровой тропе зла. Если употребить терминологию Симы Симакова, квакинцы пока что — не шайка и не банда, а ватага удальцов. Но вот они получили ультиматум от тимуровцев — и ответом их было решение очистить ночью целый сад дочиста. Это уже переход к прямой уголовщине — и он никем из них не осознан. Ватага в эту ночь стала бы шайкой, и не её заслуга, что сад уцелел и их деяния не подпали под уголовный кодекс. Не будь тимуровцев — сад был бы опустошён, а лиха беда начало, дальше процесс пойдёт враскрутку и многие бы ещё взвыли в посёлке, а по мере подрастания квакинцев — и за пределами его. Гайдар на этом не акцентирует, но стоит имеющему голову читателю задуматься — и выводы получаются невесёлые. Георгий не дал Квакину и Фигуре прикурить и прочёл им нотацию. Старуха-молочница ждёт от пока что всего лишь озорных мальчишек сразу убийства. Ольга бесцеремонно валит в одну кучу Квакина, Фигуру и Тимура и не стесняется в терминах: «хулиган и негодяй». Доктор Колокольчиков начинает со стрельбы в небо, потом идёт жаловаться Георгию, а найти Тимура и спросить — зачем тому понадобилось стягивать со спящего доктора одеяло — ему и в голову не приходит, ему и так ясно — попытка «похитить», ничего иного быть не может… Это у Тимура хватит соображения и недетской отваги придти к доктору и поговорить с ним начистоту.

А ведь есть в посёлке комсомольцы — по случаю победы на Хасане они устраивают в парке вечер. Кричать «ура» и праздновать — дело, конечно, хорошее, но разве ребята тимуровского и квакинского возраста — не дело комсомола? И разве взрослые наставники комсомольцев, несомненно имеющиеся здесь, с партбилетами в карманах, не должны комсомольцев на это дело натолкнуть, если те сами не сообразили? В данном случае ни внимания к поселковой ребятне, ни внимания к семьям бойцов и командиров той самой армии, которая только что на Хасане победу одержала, — не видно. Только вот к семье погибшего пограничника всё же пришли, да и то с опозданием против тимуровцев. Здесь тоже брешь в советской и комсомольской работе, которую явочным порядком заполнили тимуровцы, взяв семьи красноармейцев под свою охрану и защиту. В такой обстановке возникновение квакинских групп запрограммировано заранее, а вот тимуровская команда без щучьего веления, гайдарова хотения не появилась бы.

Так было сделано великое открытие, сразу давшее урожай небывалый и притом в масштабах всей страны. Гайдар продолжал разрабатывать тему. В «Коменданте снежной крепости» им рассмотрены проблемы поведения в игре, проблемы чести и гуманности на высоком уровне, проблемы искусства, как средства приближения коммунизма. В «Клятве Тимура» особое внимание было обращено на проблемы легализованных тимуровских команд в мирное время. Эти команды немедленно превратились для населения, хозяйственников и администраторов просто в одну из ветвей службы порядка и добавочный источник бесплатной рабочей силы. Команде Тимура ещё повезло — не какой-то «варяг» со стороны, из школы, из райкома комсомола или местного Совета диктует ребятам свою волю, а сам Тимур принимает заявки и распределяет рабочую силу. Но убита романтика, не осталось элемента добровольности и игры — и распадается команда. Тимуровцы и примкнувшие было к ним квакинцы разбредаются кто куда, хорошо хоть — сады не атакуют, да и то — видимо, яблоки ещё не поспели, ведь пока что середина июня 1941 года на дворе. И только невольник чести Тимур и верные ему лично Коля и Нюрка ещё полют сорняки и носят воду в бабкины бочки. В детском мире опять возник вакуум силы и опять стал силой Фигура и оброс компанией, а ведь был он до того приведён к полному бессилию. Хорошо — война началась, а чем бы без неё кончилось? Начался бы процесс возрождения? Немного за это шансов. «У кого нет коня — садись на меня» — такой лозунг и для взрослых малопривлекателен, не то что для детей. Война — случай особый, тут от всех взрослых и детей требуется величайшее напряжение сил, но ведь тимуровские команды возникли в мирное время, так что нельзя не отметить — поистине вещей была тревога Гайдара. Гласность, легальность, признание — это ещё не победа, полагает Гайдар. Что же дальше? Куда рваться с этих завоёванных позиций?

… Мне, историку, упорно лезет в голову аналогия с германской социал-демократией. Добившаяся легальности, ставшая влиятельнейшей партией, но утратившая революционность и докатившаяся до измены тем идеалам, ради которых люди создавали эту партию, вели упорную борьбу в годы бисмарковского «исключительного закона», — она стала оборотнем, цепным псом тех самых порядков, для свержения которых была создана. Что-то здесь общее с русской сказкой об огне, воде и медных трубах и что-то общее с историей тимуровских команд и с историей великого множества других починов и начинаний в советской истории… Думал ли Гайдар так? Историком он не был, но революционером был. Очень даже мог думать, во всяком случае «Клятва Тимура» ещё до начала войны стала писаться, и уже тогда в ней ставился важнейший вопрос, коего наша критика по сей день в этом произведении вроде бы не замечает. Дать ответ на этот вопрос самому Гайдару не пришлось — началась война, и все силы народа, тимуровцев-гайдаровцев и самого Гайдара были отданы борьбе за победу. Завершённый во время специально для этого навязанной ему отсрочки выезда на фронт, сценарий этот должен был — по вполне уместному социальному заказу — стать инструкцией всем читателям книг Гайдара, не только многочисленным тимуровцам, — как им всем вести себя в военное время. Но Гайдар знал — это может оказаться и последним его завещанием, он не собирался на фронте уклоняться от пуль. И потому он всё же вставил и упомянутый выше вопрос: думайте, товарищи! Задумался ли хоть кто-то? Не знаю…

А потом уж была для него война и была в его корреспонденциях с фронта, сверх прочих фронтовых тем, и особая, гайдаровская тема: «война и дети». Во всех дошедших до нас статьях и заметках он бил в одну точку: отдать жизнь мало, надо именно победить. Учитесь же побеждать!

А потом он остался в окружении, хотя его гнали в самолёт, вывозивший раненых — ещё одного вместо него вывезли. Потом он был фактическим комиссаром партизанского отряда. Потом он в смертном бою лёг за пулемёт и фактически спас отряд от гибели. Потом он смертью своей спас нескольких товарищей, приняв огонь на себя и дав им несколько секунд для спасения. Потом — и до сих пор — идут поиски последних его записей, но пока что ничего не найдено…

Исчез за линией фронта боевой комиссар детской литературы — Аркадий Петрович Гайдар. Долго надеялись на его возвращение, но пока что шла война, война небывалая и всенародная, в ней участвовали и дети — в тылу врага, на фронте и в нашем тылу. Их усилия следовало координировать, на возникавшие у них специфические вопросы следовало отвечать. Одной из форм такой координации, таких ответов, стали радиозаседания Круглого Стола. Возглавлял их Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, напечатавший свою первую книгу — «Кондуит» — в журнале «ЛЕФ», ставший одним из виднейших детских писателей параллельно с работой в первых рядах советских журналистов. Его книги и в самом деле были как для взрослых, только лучше, а потому читались всеми возрастами. Очень важной была его близость к спорту — книга «Вратарь республики» и картина «Вратарь» с чудесным маршем «Ну-ка, солнце, ярче брызни!..» стали одним из олицетворений дотермидорианского периода советской истории, наряду с мозаиками Дейнеки в потолке станции метро «Маяковская», бронзовыми фигурами на станции того же метро «Площадь революции» или зданием Химкинского речного вокзала, наряду с «Маршем энтузиастов» или повестью Лавренёва «Большая земля». Но до поры до времени сам Кассиль комиссаром не был — в лучшем случае он был командиром разведвзвода на своём участке фронта жизни и литературы. Он описывал комиссара Чубарькова, лётчика Черемыша, режиссёра Расщепея — все они комиссарами были, а он ещё не был, хотя само собою — чтобы в созданном тобою персонаже увидели именно КОМИССАРА, ты сам должен быть близок к своему герою по кондиции. Но возглавив заседания Круглого Стола и оказавшись в фокусе излучений тысяч взволнованных ребячьих сердец, он воспринял от них такую энергию, что собственное его сердце запылало, как у горьковского Данко, как у ковпаковского комиссара Руднёва, как у Аркадия Гайдара. Упал под немецкими пулями комиссар Гайдар, но подхватил выпавшее из его рук знамя и сам стал комиссаром Лев Кассиль. И в итоге появилась книга «Дорогие мои мальчишки», а в ней ожил двойник Гайдара — комиссар пионеров Рыбачьего Затона, что на другом берегу Волги почти что напротив Сталинграда, ожили «командосы».

Вспомним — «Гайдар» означает по-монгольски «всадника, скачущего впереди». На языке совремённого боевого устава это соответствует Головной Походной Заставе (ГПЗ). Слово взято у монголов, вошло в языки слившихся с ними в единую орду тюрков, стало звучать где «Гейдар», где «Хайдар», и отца великого индийского полководца, сражавшегося с англичанами — Типу-султана или Типо-саиба — звали Хайдар-Али, а секретарь ЦК Азербайджана носит имя Гейдар Алиев. Но ведь память о монгольском иге, в установлении и поддерживании которого сыграли некую роль и удалые «гайдары» из туменов Джебе и Субудая, Батыя и Тохтамыша, жива до сих пор, а перед войной как раз стала вновь оживляться сверху, из почти что полного небытия извлекаться. Но хоть немало идиотов и мерзавцев упражняло свои мозги над измышлением обвинений в адрес Гайдара, а псевдонима его они не касались. Потому что уже существовала народная Монголия Сухэ-батора и Чойбалсана, потому что в совместных боях с врагом побратался Аркадий Голиков с монгольскими воинами и запомнил боевой термин «гайдар», ставший его псевдонимом. Спасибо монгольским братьям — самим фактом своего существования спасли они Гайдара от лишнего ядовитого укуса.

А слово «командосы», как писал Кассиль в своей книге, «вело начало от летучих бурских отрядов периода Англо-Бурской войны и от бесстрашных десантников английской армии, прославившихся своими налётами на оккупированные гитлеровцами берега Франции и Норвегии. Интересно, что англичане не стали морщить нос, давая своим десантникам имя, носившееся сорока годами ранее врагами англичан. Для них это слово было олицетворением идеи летучей войны, молниеносных налётов и ударов, прыжка через смерть, олицетворением групп отборнейших и тренированнейших храбрецов — и большего они не требовали. А для нас Англия в те годы была союзницей в борьбе с фашизмом, так что тот факт, что ребята из посёлка волжских рыбаков и судоремонтников именно так назвали себя, имел и интернациональный смысл».

«И»… а какой ещё? Какой первый, главный смысл? «Гайдар» скачет впереди войска, первый встречает врага, а «командосы» первыми идут в бой. Именно в бой идут, а не просто пионерами-первопроходцами являются. Как ниханги у сикхов, «рыцари смерти», первыми кидавшиеся на врага и телами своими проламывавшие родному войску путь к победе. Есть легенда от ниханге, которому отрубили голову, но он и без неё продолжал рубить врагов. Интересно — знай пионеры Рыбачьего Затона о нихангах — взяли бы они себе это имя? Пожалуй, всё же не взяли бы — советские дети были приучены к мысли о победе в первую очередь, а о смерти во имя победы — уже во вторую. Но термин «командосы» им очень подходил, больше, чем термин «пионеры», тоже иностранный, от американских колонистов идущий, связанный с истреблением индейцев и разрушением девственной природы целого материка, но в нашей стране получившей иной смысл и официально признанный. Вспомним слова Капки Бутырёва в «Дорогих моих мальчишках: „Арсенний Петрович что говорил? Что мы прежде всего пионеры и даже всех других пионеров попионеристее“. Вот в этом всё дело. Как в „Клятве Тимура“ — стоило легализовать тимуровскую команду — и стала она для одних источником рабочей силы, а для других галочкой в отчёте о мероприятиях. Пока ношение красного галстука было высокой и не для каждого доступной честью, пока шла борьба со скаутами в городах и с кулачатами и их подпевалами в деревнях, пока решался в масштабах страны вопрос „кто — кого?“ — было у пионеров дело, была перспектива, было стремление стать пионером и быть им. Но — „подёрнулась тиной советская мешанина… и вылезло мурло мещанина“ — везде, в том числе и в пионерской организации. Это понимал один из руководителей Затонского дома пионеров Арсений Гай. Он видел, что понятие „пионер“ перестало быть синонимом слова „гвардеец“, что достигшего определённого возраста ребёнка, если он не имеет двоек и родители его не репрессированы, автоматически украшают галстуком и называют пионером — вроде как православные попы крестили мордву в былые времена, всех чохом.

Эта практика жива и по сей день, так и в комсомол принимают во множестве мест, и ведёт эта практика своё начало от мартовского толкования членства в партии — того толкования, которое стало началом меньшевизма.

Состоять, числиться, называться — а работать необязательно… И Гай подсказал ребятам идею, а потом и сам принял участие в создании тайной, овеянной легендой, а потому крайне привлекательной для ребячьих сердец организации „мастеров“ — тех, кто других пионеров попионеристее. Это было перед войной, а когда она началась и когда лозунг „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ (социальный) сменился лозунгом „Смерть немецким оккупантам!“ (этническим), когда произошло отступление с позиций интернациональных на позиции национальные, но в то же время выяснилось, что у нас есть в этой войне и союзники за рубежом, — то в лексиконе этих союзников Арсений Гай и нашёл для своих питомцев выразительный и крепкий термин — „командосы“.