Чтение онлайн

Эту обрядовую песню я слышал по веснам и во многих других селах. Она, правда видоизмененная, дошла до наших дней чуть ли не от языческих, во всяком случае дохристианских, времен и повеяла на меня такой древностью, что на миг мне показалось: вот-вот из темного леса выедет на белом коне, сам во всем белом и босой, бог Ярила, русоволосый и молодой, с пучком ржаных колосьев в руке, и начнется весенний хоровод, славящий весну и солнце, жизнь и любовь. Только белый шлейф, оставленный в голубом небе реактивным самолетом, как бы подчеркнул, что если и будут скоро на улицах танцы и веселые хороводы, то уж во всяком случае под гармонику или радиолу и без языческого бога Ярилы, о котором теперь не только молодежь, но уж и старики-то даже представления не имеют.

На коньке крыши Михаила сидел скворец, черный, с зеленовато-фиолетовым атласным отливом на грудке, и, запрокинув в голубое небо головку с длинным желтым клювом, катал в горлышке серебряные колокольчики, топорщил перышки, словно руками, хлопал себя крылышками по землисто-черным бокам и пел, пел…

По всему хутору, у всех скворечен, на крышах домов сидели маслянистые скворцы и, махая крылышками, пели. В их песнях слышалась и соловьиная с прищелкиванием удалая и нежная песенка, и незамысловатые, но звонкие и резкие коленца дрозда-дерябы, и утиное кряканье, и тюрлюканье полевого жаворонка, и даже колесный скрип. Одним словом, весенняя песня скворца — это собрание всех весенних звуков, своеобразное и очень милое лесное попурри.

— Теперь к Микушкинскому озеру только полем можно пройти, а лесом не пробраться ни за что, — сказал Михаил. — Наше озеро прорвалось на два рукава. Вода там шириной метров в тридцать лесом идет, и глубоко, даже в ваших сапогах не пройти, по шею будет, а то и глубже.

Мы направились в поле. Едва вышли из хутора за околицу, как нам повстречался Ванюшка-пчеловод. Он был с ружьем и одет тепло: в полушубке и зимней шапке-ушанке, по всей видимости, из дому ушел еще по морозцу. Из мокрой холщовой сумки, висевшей у него на боку, торчало несколько пестрых щучьих хвостов.

— О братцы! — узнав нас, обрадованно крикнул он, и все веснушчатое, словно сорочье яйцо, лицо его заулыбалось.

— Опоздали, если за щуками идете. Там микушкинские и васюткинские охотники собрались да наши хуторские еще — всех щук разогнали. С утра хорошо было. Щуки, как поленья, у самого берега ходили, а сейчас ни одной нет, все вглубь ушли.

— А ты ведь вон настрелял?

— Это я еще утром сумел взять, на заре, а теперь и не думай подступить… И народу на берегу гибель, и щук нет. Идемте-ка лучше ко мне, сейчас заставлю Машу рыбец сварганить. Так лучше дело-то пойдет, а туда тащиться незачем. Да и не пройти сейчас туда, развезло, по пашне ноги не вытащишь. Я еле-еле выбрался. Утром по морозцу надо. Идемте ко мне?

— Долго, наверное, с твоим рыбцом? — как бы отказываясь, спросил Михаил. — Лучше уж вечером.

— Что вы, долго: один миг — и рыбец готов, не успеете по папироске выкурить. А к вечеру щука уж не та будет, сейчас самый вкус!

Над нами зазвенели жаворонки, пронзительно кричали чибисы, по-здешнему — пигалицы-плакуньи, то поднимаясь и летая над нами, то опускаясь неподалеку на вязкую пашню и сразу же сливаясь с ней своей черной, похожей на чернозем, окраской. В недалекой березовой роще оглушительно перекликались дрозды всех калибров.

— А в вашем озере нет щук? — спросили мы с Дмитрием Николаевичем.

— У нас только карась да гольян, маленькая, как оголец, рыбешка. Больше никакой рыбы нет, — ответил Михаил.

— А была в озере когда-нибудь другая рыба? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Говорят старики, что когда-то очень давно, до появления плавучих островов, здесь водилась всякая рыба, и много, а теперь вот вся перевелась, одним словом, вымерла. Заторфенело наше озеро, пропадает совсем, поэтому и рыбы другой в нем не стало. Торфяные острова теперь по нему плавают, да огромные, некоторые по полгектара и больше. На них ивняк растет, березы толщиной в две руки. Летом весь хутор осоку там косит. Вот какие они! Подует ветер, и плывет такой остров по озеру со всем своим населением, с птичьими гнездами, с выводками. Пробовали мы летось по весне изничтожить эти острова, да так ничего у нас и не вышло. Думали на большой воде отвести их из озера в лес на прицепе тракторами и посадить на прикоп. Думали, мол, как вода спадет, так они на берегу и останутся, ан не вышло: вешняя вода не смогла поднять их над берегом, толщина-то у них, почитай, метра полтора, а то местами и более. Нынче летом в междупарье думаем взяться за них всем колхозом. Даже из соседних колхозов обещали машины прислать, людей. Может, тогда что и выйдет.

— Да как же не выйдет, коль всем народом взяться! — поддержал Дмитрий Николаевич. — Под Казанью, на Голубом озере — а место курортное — также вот острова появились — очистили, теперь ни одного нет. Правда, острова-то там помоложе ваших были, но и у вас выйдет дело.

— Надо нам все силы приложить, а то совсем пропадет озеро, такая красота! Люди вон повсюду искусственные озера да моря делают, какие силы и средства на это тратят, а мы готовое погубим — срам будет, ясное дело.

Меня заинтересовал гольян в озере, и я спросил Михаила, как эта рыбешка переносит зиму в заторфенелой воде.

— С гольяном интересно, — начал рассказывать он, — шустрая рыбка, тьма ее тут. Лет десять назад у нас, наверное, по всей Марийской республике вряд ли кто знал этого гольяна, ни в одном озере его, пожалуй, не было, и вдруг совсем неожиданно появился, словно пешим откуда пришел. Старики сказывают, что его утки икрой в наше озеро занесли. Теперь по всем лесным озерам гибель сколько этого гольяна расплодилось. Летом в одном только нашем озере с ранней весны и до ледостава ловят. И кур им кормят, и свиней, а его не только не убывает, а еще больше с каждым годом становится. Очень сильно размножается. Теперь рады бы совсем извести его, да не можем. Пустяковая рыбешка засоряет только озеро и карасю ходу не дает, мельчать он начал от этого.

— А много тут карася?

— Карась есть, правда, мелкий, но есть, хорошо летом в верши идет. Я каждый день по ведру и больше налавливаю, а ставлю только на ночь, днем-то некогда: на работе. Но все мелочь, как старинные пятаки, иногда же, особенно по весне, и крупные вваливаются. Иной раз крупнее марийского лаптя вытянешь и удивляешься, как это только он в горло верши ухитрился пролезть, — улыбнулся своему сравнению Михаил.

Ивану, видимо, надоело с нами и говорить о хорошо известных вещах, и он спросил, не обращаясь ни к кому: — Ну, что будем делать? Здесь стоять или куда пойдем? Зря ко мне не соглашаетесь, рыбец славный будет, — щелкнул он по пестрому щучьему хвосту. — Миг ведь один. Пока тут болтали, давно все готово было бы…

Мне много раз приходилось бывать в марийских хуторах и селах, в лесных сторожках, есть и пить там. Приходилось бывать даже на свадьбах и на больших праздниках. Поэтому я хорошо знал почти все национальные кушанья и напитки, а вот о рыбце слышал впервые. Я спросил Ивана, что это за блюдо и как оно готовится.

— Да просто печеная рыба, вот и все, — пояснил Михаил. — Щука прямо целиком запекается в тесте, вот и все. Это даже не народная, а скорее охотничья еда. А очень вкусно.

— Это что, вроде кулебяки или расстегая?

— Да что вы, нет же! — опять объяснять Михаил. — То рыбные пироги, а это просто печеная рыба, вот и все, еще раз говорю. Пресное тесто. Да его потом и не едят: все в золе да в углях. Просто рыбу в нем пекут, чтобы в своем соку была. А впрочем, можно и сходить, рядом ведь.

Дмитрий Николаевич посмотрел на меня, как бы спрашивая: а может, и в самом деле сходим? Я согласился, и мы снова вернулись на хутор.

Рыбец и впрямь готовился быстро, по-охотничьи. Жена Ивана, худенькая черноглазая Маша, или Марюк, как по-своему зовет ее Иван, краснощекая, с природными кудряшками, круто замесила из ржаной муки тесто, раскатала его скалкой. Иван тем временем очистил со щуки чешую, круто посыпал ее солью и перцем. Маша взяла у него рыбину и, не потроша, завернула ее целиком в тесто, кое-где прищипала концы и сунула это изделие, больше напоминавшее снаряд, чем пирог, в вольную печь прямо в горячую золу; Меня, признаться, немного покоробило. Я ожидал чего угодно, только не того, чтобы рыбу запекли непотрошеной. Когда Иван с Михаилом вышли на крыльцо покурить, а Маша — зачем-то в сени, я сказал об этом Дмитрию Николаевичу, все еще неприятно морщась.