Чтение онлайн

Дверь вела в небольшую библиотеку. Комнатка была битком набита книгами, и он сразу догадался, почему их туда загнали. Книги не гармонировали со стильной, одухотворенной пустотой гостиной. Себастьян остановился, рассматривая книги. Там были путеводители Андерса Бие, представленные целым рядом маршрутов. Себастьян вынул один экземпляр, быстро пролистал. Книжка была написана на норвежском языке, в ней описывался его родной город. Он бегло проглядел картинки, прежде чем поставить ее на место. Затем он подошел к письменному столу. На нем тоже лежали путеводители и стопка заметок, а среди них статья, вырванная из какого-то журнала. Сверху в углу была написана дата: 12.09.98, рядом название печатного издания. Журнал, посвященный конному спорту. Себастьян взял со стола статью и посмотрел на картинку. На снимке была изображена семья: отец, в спортивном костюме для верховой езды, рядом с ним – лошадь, весьма впечатляющий экземпляр. Слева от него стояла дама, вероятно жена. Женщина была маленького роста, она явно старалась выжать из себя неестественную, натянутую, улыбку. Справа от мужчины стоял мальчик лет двенадцати-тринадцати, темноволосый, с ясными карими глазами. У мальчика было серьезное выражение. Он тоже был в спортивном костюме. Себастьян заглянул в текст, он был французский. Себастьян сразу же узнал это имя. Жак Жилу. С семьей. Ну, разумеется! Интересно, ей нечаянно попалась эта статья? Или она годами специально собирала все, что встречала об этой семье, успокаивая собственную совесть? Нет, не может быть! Должно быть, это было случайное совпадение.

– Увидел, кто там на снимке?

Себастьян вздрогнул и обернулся. В дверях с бокалом в руке стояла Юлианна. Она улыбалась, но лицо выражало безнадежность. Волосы ее были собраны в высокую, как бы небрежную, прическу. Алый рот. Матовая кожа. В слабом свете она казалась собственной фотографией.

– Я не хотел шпионить, – сказал Себастьян.

– Да ради бога! – сказала она и подошла ближе. – Статья попалась мне нечаянно.

– А я думал, что ты боишься лошадей.

– Я люблю на них смотреть, они очень красивые.

Она сделала большой глоток из бокала. Взгляд ее показался Себастьяну каким-то не таким, скрытным, что ли.

– Тебе, наверное, не надо бы пить, – сказал Себастьян. – В твоем положении.

Она вымученно засмеялась:

– Ты тоже об этом читал?

– Я видел снимки.

– Уверяю тебя, единственное, что было у меня в животе в тот вечер, это солидная порция карри. И кроме того: кто мог быть виновником этого положения? Уж во всяком случае не Баз! Базу дети до лампочки!

Она опять хохотнула тем же монотонным смешком. В этот момент она вдруг посмотрела открыто, и на секунду Себастьян смог заглянуть ей в глаза до самого дна. Он сделал шаг ей навстречу. Лицо у нее было обнаженное, ранимое. Она чуть покачнулась, словно сейчас упадет ему навстречу. Он поднял руку, но не осмелился до нее дотронуться. Она медленно отвернулась, чтобы уйти прочь.

– Лайза на кухне, – сказала она. – Ты же ради нее пришел, верно?

Он глядел ей в затылок, на выбившиеся прядки, завитками упавшие на шею, на двигающиеся под платьем лопатки.

– У нее много друзей, – сказал он.

– У Лайзы особый дар знакомиться с людьми. У нее очень много разных контактов. Но не смотри так озабоченно. Мне кажется, тебя она выделяет.

Она напоследок еще раз одарила его улыбкой и скрылась за дверью. Себастьяну захотелось пойти за ней следом, удержать ее, попросить, чтобы она не уходила. Но он остался стоять на месте в библиотеке, глядя на приоткрытую дверь. Он снова очутился один.

Из-за прутьев клетки на него смотрела птичка. Ее задвинули на дальний угол письменного стола. Птица сидела не шелохнувшись, только по глазам было заметно, что она живая. Грудка – почти голая. Дно клетки было устлано сплошным слоем перышек. Себастьян подошел к клетке. Он просунул в решетку палец, но ничего не происходило. Птичка не реагировала, словно была под наркозом. Тоска, да и только.

– Что ты там делаешь?

На пороге, прислонясь к косяку, стояла Лайза.

– С птицей что-то не в порядке, – сказал Себастьян.

– У него депрессия, – сказала Лайза и подошла к Себастьяну. – Правда, Гарри? Его зовут Гарри, он – длиннохвостый попугайчик. Вообще-то его имя Грязный Гарри, [26] но мы зовем его просто Гарри. Он начал выщипывать себе перья в самый прайм-тайм. Да, представляешь себе, он тоже участвует в программе! Обычно он ведет себя очень забавно. Сама не знаю, что с ним стряслось. Вдруг ни с того ни с сего принялся выщипывать себе перья! Ну, сам понимаешь, зрелище было малоприятное. Но ему назначили прозак, так что скоро у него все наладится.

– Как ты думаешь, он понимает, что его показывают по телевизору?

– Не имею представления! Я не ветеринар и не зоопсихолог. Для этого у База есть другие люди. Но послушай, нельзя же нам тут все время стоять. Не хочешь вернуться со мной в гостиную?

Себастьян чуть-чуть скривил рот, оперся рукой на книжную полку:

– У тебя в Лондоне много знакомых.

– У меня много знакомых не только в Лондоне, – сказала она.

Она подошла к нему совсем близко и, глядя в лицо, положила руку ему на плечо. У Себастьяна перехватило дыхание. Она улыбнулась, и он рассыпался на мелкие осколки. Он чувствовал, как в нем запульсировала каждая жилка.

– Пошли, – сказала Лайза.

И он пошел за ней.

В последующие недели он часто виделся с Лайзой. Как правило, их встречи происходили по ее инициативе, поскольку она вообще была энергичнее и настойчивее. Он сам понимал, что людям с ним непросто, его ответы были немногословны, и беседа часто замирала. Лайза была говорлива и полна кипучей энергии. Себастьян был как выдохшаяся газировка. Он редко задавал вопросы личного характера, так как учитель флирта предостерегал от слишком настойчивого вторжения в личное пространство партнера как в смысле физических контактов, так и в том, что касалось копания в прошлом. Для Себастьяна личное пространство Лайзы начиналось на середине стола, а в том, что касается прошлого, включало в себя все отношения с людьми, какие у нее были прежде. Он не смел спросить ее о том, что для нее значит их общение, почему она звонит ему каждый день, присылает электронные послания и каждую встречу завершает поцелуем, который невозможно истолковать ни в ту, ни в другую сторону. Иногда он дотрагивался до нее, гладил по голове и обнимал за шею. Испытывает ли она к нему влечение? Это трудно было понять. Себастьян начал делать перед сном упражнения для рук. Затем, посмотрев в зеркале на свои худые бицепсы, с сомнением качал головой.

Лайза не соответствовала выношенному в душе Себастьяна образу. Когда он говорил, у него не было ощущения, что она его слушает, она подходила к нему с готовыми представлениями о его личности, основанными на его профессиональном статусе, короче говоря, исходила из биографических данных и совершенно не стремилась узнать правду. Она охотно рассказывала о своем детстве, о студенческих годах, через некоторое время начала говорить и про не сложившиеся романы, но сквозь толстую завесу улыбок и смеха он никак не мог разглядеть то, что скрывалось внутри. Тем не менее он продолжал с ней встречаться, терпеливо мирясь с тем, что их свидания неожиданно прерывались, и постепенно познакомился с другими сторонами ее личности. Оказалось, что она гораздо меньше интересовалась всяческой роскошью, чем он предполагал, и не разделяла увлечения База, не понимая, зачем ему нужен футон с обивкой из кожи пони или столик от Филипа Старка. [27] Себастьян водил ее в самые шикарные рестораны Лондона, но на нее не произвели впечатления даже рыбный ресторан «Ле Сюше», французские хозяева которого регулярно ездили за свежими продуктами через Ла-Манш. Все это она уже видела, походы по таким заведениям для нее были связаны с работой. Лайза предпочитала «Милдредс» на Грик-стрит, вегетарианский ресторанчик, настолько малюсенький, что им там всегда приходилось делить столик с двумя другими посетителями. Здесь она могла забыть про тех людей, на которых работала, и вести разговоры о новостях в мире; она прекрасно ориентировалась как в событиях на африканском континенте, так и в том, что происходит на нью-йоркской бирже. В нерабочее время она одевалась без особенных изысков и часто являлась на встречу в джинсах и кроссовках, что Себастьяну нравилось. Но он не влюбился в нее, пока еще нет, хотя все время, что они сидели друг против друга за столиком, пытался найти в ней что-нибудь такое, за что мог бы ею увлечься, то и дело прислушиваясь к себе, стараясь уловить признаки начинающегося увлечения. Ему хотелось, чтобы это произошло, чтобы вся масса годами откладывавшихся в потаенных уголках души запасов нереализованной привязанности наконец вдруг вышла на волю. И пока теплилась какая-то надежда, пока ее колено слегка прикасалось под столом к его ноге, он готов был терпеливо сидеть на деревянных табуретках и до скончания дней питаться пророщенными бобами.

Когда наконец она легла с ним в постель, он ощутил это как благодеяние, своего рода утешение. Себастьян словно пересек финишную черту, ему сделалось так легко, что он почувствовал себя почти невесомым. Она продолжала приходить к нему, словно общение с ним ее подпитывало словно возле него она согревалась, росла. Он понятия не имел, спит ли она с другими, ничего не знал о том, как она проводит остальной лень. Спрашивать он не решался, боясь вызвать трещину в их хрупком союзе. В конце концов однажды вечером, лежа с ним в постели, Лайза сама подняла эту тему.

– Ты никогда не хотел узнать, что меня к тебе тянет? – спросила она в темноте, теребя кончик одеяла.

– Еще как хотел, – тихо согласился Себастьян. Она перевернулась и вытянулась на животе.

Свет, падавший через окно, обрисовал контур ее лица.

– Твоя благодарность, – ответила она. – Ты благодарен за то, что я к тебе прихожу. Даешь мне почувствовать себя добрым человеком.

– Ты и есть добрая, Лайза, – сказал он.

– Да, – кивнула она. – При тебе я добрая.