Чтение онлайн

В маленьком Аничковом дворце генерал ютился в кабинетике на втором этаже, окнами в сад. Алексей сел на подоконник и стал продумывать дальнейшие ходы. Долгоруков, надо полагать, получит оплеуху. И будет вынужден ответить на его вопросы. Но насколько правдиво? А ведь главное знает только князь. Как выбирался новый церемониймейстер? Кто был основным соперником Дашевского? Не случилось ли там торга? Насколько сильно были задеты отвергнутые кандидаты? Оскорбленный выговором, Долгоруков может ничего этого не сообщить. Да так, что и не придерешься. Скажет: не знаю! Или сошлется на формальную причину, утаив все важные детали. И уйдешь ни с чем… Тут помощь от Ширинкина окажется весьма кстати.

Генерал вернулся через четверть часа. Сбросил алую черкеску с «георгием», кряхтя, нагнулся под стол и вытащил оттуда бутылку коньяка. Следом появились две серебряные стопки.

– Ну, с Его Величеством поздоровкался, теперь можно и…

Лыков молча разлил коньяк. Собеседники выпили, и Черевин сообщил:

– Сашка вас ждет. Езжайте прямо к нему.

– А… что я могу передать князю?

– Уже передали. Надворный советник Лыков сообщит ему августейшее неудовольствие. И приказ государя ответить на все ваши вопросы.

– Ух ты! Благодарю, ва… Петр Алексеевич. Только я опасаюсь, что этот индюк утаит с обиды самое важное. Вы давеча говорили о содействии Ширинкина. Как я могу его получить?

– Приходите сюда нынче же, к восьми часам пополудни. Евгений Никифорович вернется из Гатчины. Это человек на своем месте. Я ему скажу – он все сделает.

– Весьма признателен!

На правах царского гонца Алексей получил карету с двуглавым орлом. Так он еще не ездил! Красота: все уступают дорогу… Через двадцать минут сыщик снова входил в Эрмитажный театр.

Долгоруков удивил его. Не моргнув глазом, князь выслушал августейший выговор – и отказался отвечать на вопросы! Выспренним тенорком он заявил:

– Ни я, ни мои подчиненные не позволим полицейским ищейкам вынюхивать и высматривать в священном месте – при Дворе российского императора! Наш государь по своей неизбывной доброте уступил навету. И наказует меня, своего верного слугу. Я вынесу это как награду, поскольку перед Его Величеством я чист! А вы… вы можете жаловаться на меня снова.

Лыков был обескуражен. Второй раз он теряет время с этим идиотом! Отчаянное упрямство сановника даже вызывало уважение. И не боится человек царского гнева… Принципы, хоть и дурацкие, были для него важнее служебных рисков! Впрочем, видать, риски не так страшны: князь понимает меру дозволенного. В любом случае помощи в экспедиции ему не окажут.

Между тем Долгоруков не унимался. Он с укоризной стал поучать сыщика:

– Как вы могли?! Как вы могли с этой мирской грязью явиться сюда? Ведь Двор – это как храм! Здесь и люди, и обычаи – все проникнуто монаршим присутствием. Выше которого только Божественное… Какое еще дознание может быть в этом особом мире? Кого вы осмеливаетесь подозревать? Придворных? Да это же лучшие из людей России!

На этом месте Лыков не сдержался и ответил разошедшемуся царедворцу:

– Лучшие из людей? Здесь? Полноте. Вы случайно не Мартынова имеете в виду?

Князь осекся как от пощечины, помолчал и в бешенстве выбежал вон из собственного кабинета.

Бывший шталмейстер Мартынов начинал свою службу в казаках. Он вступил в связь с женой начальника, донского атамана генерала Черткова. Всесильный тогда Петр Шувалов («Петр Четвертый»), женатый на сестре атамана, решил удалить неразборчивого в средствах карьериста. По его просьбе как знак милости войску государь назначил Мартынова адъютантом самого цесаревича. Вопреки желанию последнего. И казак пошел в гору. Когда наследник стал государем, Мартынов сделался сначала флигель-адъютантом, потом генералом и шталмейстером Двора. Хам и казнокрад, человек на редкость нечистоплотный, всеми презираемый, он, несмотря на это, поднимался все выше. Перейдя в статскую службу в чине тайного советника, бывший казак возглавил придворно-конюшенную часть. И продолжил обирать казну. Якобы крутой на расправу император не решился выгнать Мартынова. И чтобы избавиться от него, перевел вора… в Сенат. Сенаторы были возмущены и поговаривали о Калигуле и его коне – а Мартынов смеялся.

Лыков вышел на улицу раздосадованный. Чертова Особенная часть! Чертовы великосветские дела! Насколько проще ловить старых добрых налетчиков вроде Гусиной Лапы. Придворная каста не пускает его, Лыкова, внутрь. И не пустит никогда. Нужна голубая кровь, а еще гуттаперчевая спина. Тьфу!

Оставалась надежда на собственную секретную агентуру да на содействие Дворцовой полиции. Против состоящих в должности пока нет ничего, кроме неясных подозрений Лыкова. Но если они не подтвердятся? К Черевину с Ширинкиным тогда на козе не подъедешь. А их помощь может еще не раз понадобиться. Но мотивы у Лыкова честные, стыдиться их нечего, а ошибаются все. Пусть судят – за сыщиком останется его правота.

Вечером Алексей узнал, что государь уезжает в Петергоф. Царская семья обыкновенно перебиралась туда в конце мая и жила до августа, до отбытия в Ливадию. Его Величество закончил свои дела в столице и возвращался к семейству. Значит, следом за ним укатит и его охрана! Так оно и вышло. Полковник Ширинкин стоял на дворе и нервно постукивал себя саблей по голенищу. Увидев сыщика, он козырнул:

– Рад встрече, Алексей Николаевич! Но у вас только пять минут…

Алексей познакомился с полковником в декабре восемьдесят девятого года. Это был тяжелый для него месяц. Сыщик вернулся с Сахалина и временно находился не у дел. Кабинетные крысы из МИДа подали государю истеричный рапорт. В нем говорилось, что надворный советник Лыков перебил мирных японских рыбаков, чем поставил русско-японские отношения на грань разрыва. Министр внутренних дел оправдывал действия своего подчиненного, но как-то вполсилы. Рыбаки-де укрывали беглых каторжников, вот и вышло недоразумение… А так Лыков до сих пор ни в чем предосудительном не замечен. Пусть государь сам решит, казнить его или миловать.

Алексей, задетый таким поведением начальства, молча ждал. Он приходил утром на службу, сидел в кабинете до обеда и возвращался домой. Никаких дел ему не поручали. «Маленький» Дурново ободрял сыщика, ходил на прием к «большому», но министр проявлял нерешительность. Самое удивительное, что японцы, понимая свою вину, помалкивали. Дипломаты просто раздували из мухи слона, напоминая государю о собственной незаменимости. Наконец вмешался военный министр Ванновский. Он получил запоздавшим пароходом подробный рапорт от Таубе. Весь сахалинский инцидент был описан там в деталях. И отмечена выдающаяся роль в нем надворного советника Лыкова. Ванновский показал рапорт Его Величеству, тот вызвал Дурново-министра и велел срочно подать представление Лыкова к награде. Сыщика вписали между строк в Рождественский список. Подали на скромную Анну третьей степени, притом что у Лыкова уже была вторая. А вышел Владимир!

Иван Николаевич Дурново, вернувшись от государя, вызвал к себе Петра Николаевича и Алексея. И рассказал им в лицах, как все прошло. Он подал список, Его Величество взял карандаш и стал его просматривать. Дойдя до фамилии «Лыков», он спросил:

– А не он ли тогда в Варшаве раскрыл целый заговор? В восемьдесят седьмом году.

– Не могу знать, – ответил министр. – Я в то время служил по ведомству императрицы Марии.

Государь прервал доклад, долго рылся в столе и вытащил старый рапорт Варшавского генерал-губернатора Гурко.

– Вот! Иосиф Владимирович ходатайствует о награждении коллежского асессора Лыкова за отличную распорядительность и бесстрашие. Я говорил тогда Толстому [23] , чтобы внес. Но он уже сильно болел и многие дела забывал. Так и протянули.

На этих словах государь встал и начал ходить по комнате. Потом повернулся к ничего не понимающему Дурново и сказал взволнованно:

– А ведь я и сам должник Лыкова! Тому уж много лет. В феврале восемьдесят первого в Нижнем Новгороде он спас моего августейшего родителя от покушения террористов. Кажется, был при этом ранен… Да, точно, был ранен, и барон Таубе тоже! Так вот. Барону дали ренту и деньги на лечение, а Лыков не получил ничего. Отца ведь убили через две недели. И стало не до Лыкова. Будто и подвига никакого с его стороны не было. Но подвиг-то был!