Чтение онлайн

— Хочешь медового чаю? — предложила я.

Она не ответила. Медовый чай — это горячая вода с ложкой меда. Дарси любит пить его с молоком, а мой сын — с капелькой лимонного сока.

Дожидаясь, когда она сама приблизится, я села на диванчик, повернулась спиной; дышала, выжидая.

Она подошла сзади, потянула меня за волосы:

— Сделать тебе хвост?

— Да.

Она вышла из комнаты, я слышала, как она там возится, довольно долго, — роется в ящиках в ванной и в разных шкафах. Вернулась с моей «деловой» сумкой, набитой до отказа.

— У нас тут парикмахерская, — объявила она. — А я… — Она чуть подумала и авторитетно добавила: — Я шампулыцица.

Она принялась немилосердно расчесывать мне волосы, время от времени брызгая на них нечто со смутно знакомым запахом — но явно не предназначенное для этой цели. Крахмал? Дезодорант? Бутылку мне было не разглядеть. Оставалось надеяться, что это не пятновыводитель. Я сидела не дергаясь, пока она вплетала ленточки в слипшиеся волосы, укладывала, закручивала. Потом принесла мне зеркало. Я увидела, что задумала она все правильно — переместить, переложить каждый волосок, — но вышло довольно эксцентрично. Моя голова напоминала кукурузное поле после урагана.

С зеркалом в руке, она стояла совсем рядом. Сквозь вонь лака для волос я чувствовала ее запах, теплый запах ее тельца. Я так и не потянулась к ней, но вскоре она уже сидела у меня на коленях. Весила она восемнадцать килограммов. Каждый из них я ощущала как драгоценность.

— Ты выглядишь как дура, — сказала она. А потом сурово заглянула мне в глаза. — И где ты была?

— Здесь, — ответила я. — Ждала, когда ты вернешься.

Это ее устроило, и она провозгласила:

— Давай печь печенье. Нормальное печенье, — уточнила она, дернув меня за один из семи хвостиков. — А потом мы его украсим.

Держась за руки, мы перебрались в кухню. Сейчас родится то, что она любит больше всего на свете, — свежесопряженные сахар и масло. На короткий миг мы с дочерью оказались рядом, ее розовая ладошка согревала мою. Я постаралась, чтобы это касание заполнило меня до краев.

В понедельник, усадив Дарси в школьный автобус, я позавтракала кривобокими печенинами и яичницей. А потом жизнь переменилась. Она переменилась, когда я убирала устроенный нами разгром — одинокая, объевшаяся печеньем. С переменами так всегда и бывает.

Я собирала сумочки, которые растеряла Дарси. В гараже обнаружилось три штуки. Это была никакая не перемена, она вечно раскидывает повсюду свои поноски. У нее пять мини-рюкзачков, одна поясная сумка, четыре сумочки через плечо, шесть ридикюлей, пять кошелечков, четыре косметички и еще четыре штуковины, которые не подпадают ни под какое определение. Что-нибудь одно всегда при ней, набитое под завязку. В каждой сумочке лежат как ее, так и мои вещи. Она перетаскала у меня всю помаду розовых оттенков. А мне оставила тусклую «гигиеническую» и ярко-красную.

Коллекция сумочек родилась из Дарсиной сугубо женской страсти собирать разрозненные изящные предметы и складывать их в то, что можно застегнуть или защелкнуть. Начала она, едва научившись ползать. Моя дочь готовится на роль femme fatale [5] . Пока мы пекли печенье, она поинтересовалась, сколько раз положено выходить замуж, шесть? Вот и Грета Гарбо начинала так же. Малютка Гретхен ползала по полу и подбирала тут что-то блестящее, там что-то липкое, тут мягкое, как пух, там такое, что брать нельзя. Пристрастие к таким предметам, владычество над ними, над их разномастностью и есть первый шаг к тому, чтобы стать сиреной.

Шатаясь по комнатам и по двору в поисках потерянных сумочек, я размышляла, доводилось ли Владимиру Набокову делать уборку в этом доме. Я уже знала о нем кое-что, я прочла его автобиографию «Память, говори». Некоторые факты удалось разыскать в Интернете. Самая знаменитая его книга называлась «Лолита» — повествование о безудержном влечении взрослого мужчины к девочке-подростку. Набоков написал ее примерно тогда, когда жил в этом доме. Успех этой книги и позволил ему уехать с севера штата Нью-Йорк. По «Лолите» сняли фильм, и Набоковы навсегда распрощались со съемными домами — теперь они жили в отелях.

Кроме писательства, у Набокова было еще одно любимое занятие — научное и эстетическое пристрастие к бабочкам. Судя по всему, его не слишком заботили быт и домашний уют. Я гадала, нравилось ли ему жить в этом доме. Куда уж, если сравнивать с фамильным особняком в Санкт-Петербурге. Для него это, верно, было одно из временных пристанищ — дом, снятый у преподавателя-инженера, отбывшего в Париж в двухгодичный научный отпуск. Для меня это был лучший из когда-либо принадлежавших мне домов. Да он мне пока и не принадлежал, но каждый месяц я оплачивала из своих заработков в «Старом молочнике» еще парочку кирпичей.

Наверное, писателю все равно, где писать, он живет в мире своего воображения. Может быть, хозяйством заправляла его жена Вера, хотя она тоже была аристократкой (а помимо того — его музой и секретарем), но я никак не могла вообразить себе, как он орудует шваброй или возится в гараже. Возможно, Вере этот дом даже нравился: вид от кухонной раковины открывался неплохой. Набоков же, вероятно, куксился в этом домишке в Онкведо, сетовал на сквозняки и хмарь, доил свой мозг, пока Голливуд не спас его от этой докуки.

Одну из сумочек Дарси, синюю бисерную косметичку, я обнаружила на заднем дворе — она украшала собой столб ограды. Ворсистый черный ридикюльчик схоронился в темном колючем кусте — этих приземистых кустов имелся целый ряд. Я терпеть их не могла. Будь у меня топор и приди мне в голову мысль об Айрин, я бы все их изрубила в щепки.

Я вернулась в комнату Дарси — в руке увесисто покачивались четыре сумочки. Я обозрела встроенный шкаф, где хранилась ее коллекция. Коллекция так разрослась, что больше было не всунуть — пришлось доставать аккуратно пригнанные ящики, самый писк моды в пятидесятые годы. Это было одно из тех постылых занятий, из которых и состоит жизнь: сначала нужно все вытащить, а потом запихать обратно. Я вынимала ящики по одному, ставила на протертый ковер и уминала пухлые сумочки, чтобы влезло побольше. Дарси потребовала, чтобы ее коллекция хранилась именно в этом доме, именно в этих ящиках. Папочка ее смирился, потому что понимал: в вопросе о сумочках никакой контроль над Дарси ему даже и не светит.

Один из ящиков застрял, я встала на колени и стала его выпрастывать. Когда он наконец вышел, я полезла посмотреть, за что же он цеплялся. За деревянной рамой что-то белело. Я подумала, может, это мой свадебный ридикюль (на кой дьявол невесте ридикюль?), но, когда я дотянулась до этого белого, вместо шитого атласа под пальцы попало что-то гладкое, и я дернула его на себя.

Вытянула — в руках у меня оказалась стопка пожелтевших карточек, двенадцать на восемь сантиметров, толщиной в кулак. Я еще раз заглянула за шкаф. За другим ящиком лежала вторая стопка, рядом еще, все пухлые и пожелтевшие. Я извлекла их наружу. Зачем-то понюхала. От них пахло, как от незрелых грецких орехов. Если вы не знаете, как пахнет незрелый грецкий орех, — он пахнет, как должен бы пахнуть лосьон после бритья.