Ученица
Шрифт:
– Девушка пришла в себя. Разговаривать и двигаться она пока не может, но была в сознании.
– Подробности, Стараг! Мне нужны подробности!
– На данный момент повреждены почти все кости. Видны зажившие повреждения внутренних органов, но тут, я думаю, справилась регенерация: резерв почти опустошен.
– Как опустошен?! С ее уровнем?! Она не инициирована! Она не могла творить заклинания, а значит, резерв должен быть полон. Когда я ее видел, на резерв, к сожалению, не обратил внимания, но немного подпитал магией, чтобы ей было легче справляться. Регенерация, тем более такая слабая, не могла выкачать ее полностью!
– Могу только догадываться, что произошло. Она явно неинициированный чародей. Либо можно предположить, что регенерация, забрав почти весь резерв, уберегла девочку в тот момент, когда она должна была умереть, каким-то образом сохранила в ней искру жизни, не отпустила ее душу от тела. А возможно, девочка была в антимагическом помещении или, что вероятнее, носила амагический артефакт, а вы своими действиями его повредили, и теперь резерв восполняется, но очень медленно, так как работает восстановление. Единственное, что я могу сказать с уверенностью: она выживет. Но ее дальнейшее состояние в большей степени зависит от качества ее регена. Я, конечно, сделаю все, что могу, но полностью восстановиться ей помог бы только целитель.
– Целитель! Где б его взять? Магов с даром Жизни уже лет триста не рождалось. Ступай, Мед. Эта девочка – твое приоритетное задание на данный момент. Мне нужно, чтобы она выжила и смогла пробудить свой дар!
– Я сделаю все, что в моих силах, ваша светлость. – В голосе лекаря послышалась обреченность.
– Что думаешь? – спросил Морулус у учителя.
– Нечего тут думать. Надо вылечить девку, насколько возможно, и вытащить из борделя. А дальше уже будем думать, как пробуждать ее дар и что с ней делать потом.
– Задачка не из легких. Выкупить ее до совершеннолетия не получится, а оставлять там на два года опасно: заметят. Ни один артефакт не проработает так долго в беспрерывном режиме. И даже если их постоянно менять, риск где-то проколоться будет расти с каждым днем. Можно, конечно, выкрасть девчонку, но тогда по моим землям будут таскаться следователи: даже если я буду вне подозрений, мои территории ближе всего к городу, и они просто не смогут не искать ее там. А с нашими делами, сам понимаешь, это крайне нежелательно.
– Я вижу только один выход – опекунство.
– Ты предлагаешь мне взять ее в качестве приемной дочери?!
– Почему нет? Это самый безопасный вариант. Конечно, до совершеннолетия она в любом случае должна дожить: комиссия будет строго следить за этим. Ну так и у нас ритуал не до конца доработан, так что как раз будет время довести его до совершенства, а кроме того, пробудить ее дар.
– Согласен. Опекунство я смогу устроить.
Чокнувшись бокалами «За успех!», мужчины начали обсуждать детали.
Я сходила с ума. Прошло уже несколько дней после того, как сознание вернулось и больше не покидало тело. Большую часть времени я спала. Посещающий меня ежедневно лекарь говорил, что это необходимый целебный сон. Он вообще много чего говорил, пытаясь вызвать меня на диалог в краткие моменты моего бодрствования. Но я молчала. Не хотела, да и не знала, что говорить.
Наблюдая за происходящим, я постепенно узнавала людей: ту злобную девушку Виллу, добрую кухарку Бону и хозяйку этого заведения Венаму. И, как ни крути, получалось, что я – Лу, подавальщица. Но я не хотела признавать эту реальность, упорно считая себя Лукьяной, девушкой из России. Это вызывало огромный внутренний диссонанс и занимало все мои мысли. Я мучилась и никак не хотела принимать реальность в надежде, что когда я в очередной раз проснусь, то окажусь в современной больнице и увижу рядом коллег и друзей.
Однако этого не происходило. Не происходило вообще ничего подтверждающего, что я – москвичка Лукьяна. И, наверное, я довела бы себя в итоге до нервного истощения, но тут вмешался мой вездесущий внутренний голос: «Хватит депрессировать! Ты – это ты! Только тело теперь другое, и жизнь будет другая! А воспоминания официантки тебе достались вместе с новым телом. Срочно приходи в себя и думай, как жить дальше в изменившихся условиях, ведь твоя родная тушка умерла, и ты сама об этом знаешь! В той ситуации с Эдиком у тебя не было ни малейшего шанса выжить!»
После такой эмоциональной раздраженной отповеди он замолчал. Я пыталась задавать ему вопросы, скандалить, но реакции не последовало. Уж не знаю, что у меня с головой, но, подумав, я решила принять версию моего Шизы и перестала пытаться поговорить с ним, рассудив, что если начну еще и диалоги вести сама с собой, то точно дело дойдет до шизофрении, если не до чего похуже. Как ни странно, приняв подобное объяснение творившемуся в моей голове, я успокоилась и просто перестала об этом думать. Ведь с каждым днем все актуальней становился другой вопрос: что делать дальше?
Шли дни, а я все так же молчала и не шла ни с кем на контакт. Мед Стараг утверждал, что это шок, что все пройдет и я снова начну адекватно воспринимать себя и окружающую реальность. На самом деле я просто наблюдала, пытаясь составить свое собственное мнение о новом для моей сущности неизвестном мире и о таких знакомых и одновременно незнакомых людях. Хоть память Лу и обеспечила меня знанием языка и сведениями о приходящих ко мне во время болезни людях, ее личной оценки я не чувствовала.
Вообще, с новым телом мне не повезло: девочка была почти неграмотна, едва умела читать и писать. Мамка – так девушки называли хозяйку Венаму – в то время, когда Лу бегала по ее поручениям, немного научила ее этим занятиям, чтобы девочка всегда могла прочитать короткое указание, если оно настигало ее где-то в городе в течение дня. Но знания истории, географии и остальных наук этого мира оставались для меня тайной, покрытой мраком, я даже не знала, какие вообще науки тут в ходу. Единственное, что здесь хорошо умели делать все девушки с самых младых пор, это считать деньги и время.
Прошло несколько недель. Дни тянулись очень медленно. Я вязла во времени, словно муха, попавшая в мед. Правда, стала лучше себя чувствовать, и, хоть ходить самостоятельно пока не могла, уже начала садиться, опираясь на спинку кровати, и самостоятельно принимать жидкую пищу, которую специально для меня готовила сердобольная Бона.
Пора было заканчивать мои наблюдения за окружающими и начинать контактировать с людьми. К сожалению, симпатию у меня вызывала только кухарка, а она навещала меня нечасто, так как была постоянно загружена работой в связи с непрекращающимся потоком клиентов и отсутствием сменщицы. От нее я узнавала местные новости и горячие сплетни. Она была единственной, кто пытался дать мне хотя бы иллюзию моего нормального дальнейшего существования и, как она выражалась, вывести меня из хандры.
Лекарь продолжал приходить ежедневно, но, несмотря на свою заботу и доброту, он вызывал у меня сильные опасения, ведь он работал на моего врага – именно так я окрестила мужчину, из-за которого оказалась в столь плачевном состоянии. Я сейчас не про Эдика, а про герцога Морулуса Хорнрейвена. То, что это был именно он, я узнала из разговоров кухарки Боны с Виллой.
Вилла, кстати, хоть и была приставлена ко мне сиделкой, умудрялась бегать обсуживать своих клиентов. Она вообще, похоже, идейная проститутка. Несмотря на то что Вилла старше меня всего на полгода, она давно уже потеряла счет тем, кого одарила своим вниманием. У меня создалось впечатление, что ей нравится то, чем она занимается. Вечерами она приходила ко мне и в подробностях рассказывала, кто, как и в каких позах ее поимел в этот день, а также что за это поимела с клиентов она.