Чтение онлайн

— Старый — не новый, — хрюкнул Главный. Гости по-прежнему сидели молча, в том же порядке, что и накануне, готовились к чуду.

— Запалите черное солнце в груди: — как по писаному начал Главный, не обращая на нас уже никакого внимания.

Женька легонько хмыкнул, закрывая дверь.

Людка ждала около «Пекина». Это была юрковатая, крошечная женщина, с лицом, бегающим любую секунду.

В ресторане Юрасик предложил ей заказать все, что душе угодно. Она опять была при смерти и, не глянув в меню, поданное китайцем, выпалила.

— Водочки, Юрочка, ты славненький, как будто вчера расстались, маленький графинчик.

Дашков распорядился и через минуту явился графинчик, а вместе с ним и закуска: аккуратно нарезанные помидоры и соленые огурчики, острая морковка и квашеная капуста, свеколка с чесноком, крошечные с ноготок маринованные грибочки, селедка под шубой, коричневый соус и сметана в красивой чашечке, подали клюквенный морс, а в серебряном ведерке запотевшие бутылки шампанского. Начали с водки.

— Ой, ребятки, — заюлила Людка, — гляжу на вас и жить хочется, ну, — не дожидаясь, махнула хрустальной рюмочкой в воздухе, — кого видели? Главный как?

— Дурит Главный, в потустороннее зовет, — Юрочка отобрал у Людки графинчик и разлил всем.

— Может он и прав, что здесь-то делать?

Людка, несмотря на свой возраст, все еще была сексуальна. Видавшая виды, но изящной работы шаль подчеркивала округлость ее форм. Твердые соски стояли на стреме и раньше, но сейчас особенно откровенно и нагло: Сашка, жестоко работая челюстями, не сводил с них глаз. Я разозлился и пнул его под столом ногой. Он дико, непонимающе посмотрел вокруг. Не знаю, о чем он думал, может, в первобытной своей ипостаси, грезил о мучных, тягучих людкиных ляжках и брыкающемся животе и непреходящей язве, рождающей желания темные и мутные. "Сука, захватчица позорная" — лютовал я.

— Ой! — Людка опьянела и пьяно сфокусировалась на "тухлых яйцах", фирменном блюде ресторана, — на днях была в театре, до сих пор опомниться не могу, не спрашивайте — в каком, не помню: там одна баба, вернее, мужик в платье, на протяжении двадцати лет выдавал жопу за пизду, представляете?

— В театре — что?! В жизни такой номер не прошел бы, — Лорка клонилась к плечу Машки, а та, казалось, ничего не слышала, разглядывая Людку, и в глазах ее, ох, как много всего почудилось мне.

— Не скажи, — Людка схватила яйцо руками и запихала в рот.

— Ну???? — Лорка неожиданно воспарила, но ненадолго и опять заклонилась книзу.

— Вот тебе и ну — баранку гну! Помнишь, Зинку из АПН? Юрасик, ты помнишь, и ты, рыжий (это она мне) — напротив меня сидела за столом?! У нее сестренка младшая, Настенькой звать, в глуши какой-то жила. Так вот, их отец, просчитавшись на Зинке, все мечтал как-нибудь повыгодней пристроить замуж свою младшенькую, но у нее, напротив, еще с детства наметились задатки самой что ни на есть вульгарной блядешки. Она давала всем, и мужикам и бабам. В любое время суток и в любом месте. Специально к ней приезжали ебаться из других областей. Но Зинка с гордостью говорила, что сестренка мечтала о большой столичной карьере и начала чеканить дефиле по главной поселковой улице, так, если бы это уже происходило перед Интуристом:

Юрочка, интригованный ее рассказом, к слову сказать, перестал даже пить, так и застыл с поднятой у рта рюмкой.

Людка продолжала.

— В очередной раз отец, предлагая Настеньку в невесты, проиграл приличную сумму. Дело, разумеется, было по пьянке. Он вдруг прикинул, что самое дорогостоящее в его дочери может быть ее божественная непорочность, и с ходу заявил, что она целка, и любой может проверить. Все заржали. Он заерепенился и назвал огромную цифру, которая в случае успеха могла обеспечить его пьянки по гроб жизни. Желающих выиграть в споре нашлось много. Дело стало за Настенькой. Она же оказалась не по годам смышленой. Быстро смоталась в столицу, попроменадила вдоль мечты своего детства и сделала себе пластику. За 1200 баксов ей вернули то, что должно было спасти честь ее отца. То есть зашили пизду. Первый спорщик выложил проигранную сумму на следующий день. Бой был выигран с легкостью, достойной разве что Александра Македонского. Утром Настенька, рассматривая себя в зеркало, неожиданно обнаружила, что целка все еще на месте. О, Боги! Она возблагодарила отечественных умельцев. И пошло поехало. Дальше самое главное — отец повышал ставки, Настенька получала наличные и не выходила из состояний оргазмов. Правда, пизду она теперь использовала только, если к утру маячил выигрыш. В других же случаях она подставляла жопу. Вы думаете, кто-нибудь заметил подмену? — торжествовала Людка, — ни одна живая душа!!!! Через год Настенька заговорила о второй поездке на пластику. Теперь зашивать жопу, потому что тогда ставки можно удвоить. Зинка клялась: как-то утром Настенька разделась и показала ей целку. Та все еще была, как новенькая!

Людка, по-бабьи взвизгивая, захохотала, а потом вскочила на ноги, начала пританцовывать на месте, подбоченясь обеими руками и звонко цокая каблучками на ладных сапожках. Тут же подлетел испуганный метрдотель и пытался ее урезонить. Но Людка совсем ошалела от водки.

— Уплачено, дружок, за все уплачено, али ты не китаец какой?

Метрдотель беспомощно глядел на нас, приглашая в союзники, но мы развеселились. Людка расходилась смелее и смелее, наконец, упала на колени к Машке и во весь голос затянула песню.

— …наш костер в тумане светит, искры тают на ветру…

Сашка вдруг посерьезнел и подхватил на полуслове, а за ним и я с Юрочкой, Лорка, вскинув подбородок, пристроилась к нам, но потянула в другую сторону, запуталась в словах, плюнула и тут же уснула.

Назревал скандал, официанты шарахнулись от столиков к мэтру, но Людка, допев песню до конца, вдруг объявила, что мы уходим. Сделать это оказалось не просто — все были настолько пьяны, что еще добрых полчаса препирались с каждым, кто попадался на пути. Наконец, вывалились наружу. Распогодилось. Небо полностью очистилось от облаков и обнажилось холодное солнце. Город отходил от праздников. По Садовому засновали машины; троллейбусы, брызгаясь ледяной грязью, тормозили у обочины и подхватывали озябших людей. Было около трех часов дня, и наша нахальная компания резко выпадала из общей гармонической городской картины.

Я плохо помню, что произошло потом: глотнув морозный воздух, повалился в снег, рядом упала спящая Лорка, чужие ноги засеменили около самого лица, видел красные розы, брошенные вслед нам из приоткрывшихся на секунду дверей ресторана. Бешеный от злости, черный человек остановился, как вкопанный, склонился над нами и, поразмыслив немного, с силой хрястнул грязной подошвой по голове, расплющил ее.

Очнулся в полной темноте. Огляделся. Привыкнув, увидел лестничный пролет, батарею, окно наверху и слабенькие звездочки, покуда хватало глаз. Заворочалась Лорка и полезла ко мне в штаны. Быстро, без слов, сблизились. Выскочили на улицу. Лорка заторопилась к сыну и преградила дорогу первой машине, показавшейся в узком переулке, впорхнула внутрь, мигом проковыряла в замерзшем стекле дырочку и прислонилась губами. Я остался один. Вернулся в подъезд, свернулся калачиком на прежнем месте и тут же уснул. Мне приснилась пустота — черная, кромешная, объемная, жуткая.:

На следующее утро первым делом помчался к Машке, на стук никто не отозвался. Вечером зашел снова — опять никого. Через неделю — та же картина, и через две — ни души в заброшенном доме. Я дивился, куда подевались люди, толпами и без цели кружившие около Машки. Заниматься я ничем не мог. Спал круглыми сутками, пробуждаясь, бежал постучаться в закрытые двери и тут же возвращался, забирался под одеяло и звал следующий день. Мне снились ужасные сны. Каждую ночь являлись Буркин и Людка. От Людки только что и осталось — в мелкий цветочек сарафан, обтягивающий большой вздрагивающий живот. Собственно, самого живота не было, не было и лица, и рук, и ног. Я придумал, что она прячется за вздутой тканью и, однажды, на самом деле разглядел маленькую беленькую недотыкомку, извивающуюся в том месте, где должна быть людкина спина. Мерзкое насекомое тряслось от хохота и людкиным голосом дразнило меня. Я прицелился и хлопнул ладонью. Но гнусная тварь успела отскочить. В следующий раз мою руку отвел Сашка и погрозил пальцем. Чудовищно — но Сашка был не такой, как в жизни: было много пустого места, черного, мокрого, отвратительного. Иногда Сашка, съеживаясь до неузнаваемости, становился похожим на мельтешащую вошь, он плакал, прикрывая руками причинное место. Только раз разомкнул их — пусто, нет ничего. Людка, колесом расставив несуществующие, полные ноги, торжественно показала очень даже реальный Сашкин член и яички. Странное дело, в одну ночь я и себя вдруг увидел маленькой, еле видимой мертвой точкой, почти ничто, а всего, что составляло сущность, как ни бывало. А еще раз, в начале весны, приходит ко мне Сашка, я в женском платье мечусь из угла в угол, ломаю руки, плачу. "Чего?" — спрашивает. "На аборт денег нет! — отвечаю — а они вот-вот зашевелятся". "Кто они?" — шлепнул рукой по столу. "Детки твои!" — и опять в слезы. "Почем знаешь, что детки?" — прикрикнул, из себя вышел. "А кто, если не детки? Кто?". "Точно не знаю", — задвигался по краям и, подобно песочному вихрю, исчез в окне, на прощание крикнул, уже с улицы: "Если деток родишь, знай — моя сперма детками не плодоносит. Не может быть, чтобы детки, слишком по-человечески для мечты-то, а я ведь — мечта твоя н-е-ч-е-л-о-в-е-ч-е-с-к-а-я". Я насмерть задумался о жизни.

Чуть мелькнула весна, и наступило лето. Вечером, скорее, по привычке, пробираясь по улицам к машкиному дому, остановился напротив знакомой арки и удивился, что только сейчас вспомнил о ней, хотя ежедневно проходил мимо. Дверь отворил Женька и заулыбался мне, как старому знакомому. Он постарел и опустился: неприбранная борода скрывала манишку, токсидо, мятое, с запашком, отвисло на локтях.

— Главный дома? — приветствовал я его, но он только слабо махнул рукой в комнату.

Как и прежде, угрюмые личности толпились около гроба. Но Главный, повернувшись на мои острожные и неуверенные шаги, оказался вовсе не Главным, навстречу мне заулыбался Юрочка Дашков. Ловко спрыгнул со стола и, знакомым движением отбросив волосы назад, захлопал меня по плечам и спине, затряс руки, заглянул в глаза.