Ухожу на задание…
Шрифт:
Госпиталь измучил его скукой, серым однообразием. Рана заживала медленно. Выписали его только весной. Оказался в городе Орджоникидзе, в новой воинской части. Опять попал в музыкантский взвод.
Однажды шел по вечерней улице, увидел, как человек в военной форме поджигает сено, дает сигнал немецким бомбардировщикам. Бросился на диверсанта. Тот ударил его чем-то по голове. Но, теряя сознание, Костя успел закричать. Прибежали люди, диверсанта схватили. А Плоткин опять оказался в госпитале. Там ему вручили боевую медаль за бдительность и мужество.
Осенью сорок второго он снова попал па фронт. Определили его чистить картошку при кухне. Но в бою под Моздоком поредел батальон. Мало осталось людей в строю. И пополз Костя вместе с солдатом-связистом чинить поврежденную линию. Соединили перебитый провод возле огромной воронки, потом в кустарнике. Через двадцать минут опять порвалась связь. И опять они поползли вдвоем. Пулеметная очередь со свистом пронеслась над головой. Кости ощутил сильный толчок…
После третьего ранения лечили ого особенно долго. Когда почувствовал себя лучше, эвакуировался в глубокий тыл, в Красноярск. Там разыскала его мать. Вбежала в палату бледная, всплеснула руками: «Сынок! Мальчик мой!» Даже у него на глазах появились слезы.
Взяла его мать домой, выходила, вылечила, поставила на ноги. Надеялась, поживет вместе с ней. А он, едва окреп, снова стал проситься на фронт. Но в военкомате и разговаривать с и им не стали, показали от ворот поворот. Не имели права взять его в армию по малолетству. Этот бывалый вояка с боевыми наградами на груди не достиг еще оказывается, призывного возраста.
Всю свою обиду выложил Костя в горкоме комсомольскому секретарю. Толковал с ним целый час. В конце концов добился, что ему дали направление на Тихоокеанский флот, в школу подводного плавания.
И вот теперь лежал он на койке, слушал, как посапывают рядом его товарищи, вместе с которыми прошел под водой сотни океанских миль, и неотступно думал о разговоре с командиром. Конечно, завтра он может пойти и сказать: «Хочу остаться на лодке». И останется. Здесь тоже служба не самая легкая. И все будет нормально. Только совесть потом не даст покоя. Ведь добровольцев не для прогулки набирают. Предстоит что-то очень тяжелое и опасное. Не зря ищут людей с фронтовым опытом. А ты отказался от трудного. Грош тебе цена, такому комсомольцу, такому вояке! «Стоп, стоп, стоп! А разве я отказался?»
На следующий день Константин Плоткин был откомандирован в разведывательную десантную роту, которую формировал старший лейтенант Яроцкий.
К этому мы готовились
Утром 9 августа над Золотым Рогом висел туман. За серой пеленой смутно угадывались очертания мыса Чуркина. Вытянувшись цепочкой, покачивались на рейде катера — большие охотники.
Я был дежурным радистом и сразу после подъема отправился в рубку. Не успел открыть дверь, как на берегу ударил колокол: объявили тревогу зенитной батарее, стоявшей возле причала. Подумалось: «Эх и служба у них — раз по двадцать за день бегают к своим пушкам!»
Размялся немного, чтобы прогнать сонливость, проверил трансляционный узел, настроил приемник и ровно в 6 часов 20 минут, как было положено по инструкции, дал радио во все кубрики. А еще через несколько минут, умывшийся, свежий, сидел за столом с большой кружкой крепкого чая в руках. Вот так, за чаем, и встретили мы сообщение о начале войны с Японией.
Московский диктор торжественно говорил о том, что Советское правительство считает это единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страдай и дать возможность самим японцам избавиться от тех опасностей, которые пережиты Германией.
Моряки слушали молча, без особого удивления. Многие продолжали спокойно пить чай. А когда смолкло радио, Федя Гребенщиков сказал:
— Ну что ж, разве не к этому мы готовились?
— Теперь, братцы, домой скоро. Эй, кто постарше, укладывайте чемоданы!
— Точно, — улыбнулся Гребенщиков. — Маршрут ясен: или через Японию, или через Порт-Артур.
В дальнем конце стола какой-то скептик буркнул:
— Как бы еще акул кормить не пришлось…
— Меньше пены, браток! — ответил ему комендор Василий Кузнецов, по клинке Рыжий, тот самый здоровяк, который встретил меня у трапа, когда я впервые пришел на корабль. — Меньше пены, акулы на первый случай обойдутся камбузными отбросами. И стреляем мы вроде неплохо, приготовим для них закуску!
Настроение у матросов было приподнятое. Ожидая распоряжений, мы сидели в кубрике. Старшины, вспоминая, какие остались недоделки, говорили своим подчиненным, чем надо заняться немедленно, что необходимо сегодня же привести в полный порядок.
Меня вызвали к замполиту. В его каюте уже находились секретарь партийной организации корабля, комсорги боевых частей.
— Поздравляю, товарищи! — сказал замполит. — Наступила наконец и наша очередь показать свою преданность Коммунистической партии и социалистической Родине…
Сейчас мы с командиром проведем собрание, a потом дело за вами: побеседуйте с каждым человеком, узнайте, у кого какие заботы. Объясните, что эта война справедливая, за освобождение угнетенных народов, против милитаристов и колонизаторов. Она прокладывает путь к миру…
Все правильно. Даже мы, рядовые матросы, молодые ребята хорошо понимали, что победа в Великой Отечественной войне была бы не полной, если бы на востоке сохранилась та напряженная обстановка, которая существовала здесь многие годы. Мы знали о разбойничьем нападении самураев на Порт-Артур, о гибели 1-й и 2-й Тихоокеанских эскадр. В чужих руках оставались исконные русские территории: часть Сахалина и Курильские острова. Японцы контролировали пути выхода нашего флота на просторы Тихого океана.
Среди населения Приморья свежа была память о зверствах японских интервентов на Дальнем Востоке в годы гражданской войны. Хорошо знали об этом и мы, молодые ребята. Мало кто из нас не читал «Разгром» и «Последний из Удэге» Фадеева, мало кто не слышал воспоминаний бывших подпольщиков и партизан. Во время учебы в школе связи мы, будущее радисты, ЖИЛИ В ТОЙ казарме, в которой выступал когда-то перед солдатами большевик Сергей Лазо. Этого коммуниста и патриота японцы сожгли в паровозной топке.
А непрерывные провокации на границе после гражданской войны?! Бандитские нападения па мирные села, бои у Халхин-Гола?! У нас на корабле служили моряки, свидетели хасанских событий. Они говорили, что самураям в тот раз «вложили хорошо, да мало», следовало бы побольше. Особенно много зла причинили нам самураи в ту пору, когда их союзники, немецкие фашисты, напали на Советскую страну. Формально японские милитаристы соблюдали нейтралитет. А фактически готовились одним ударом захватить Приморье и двинуться дальше, на запад. Ждала только, когда гитлеровцы возьмут Москву, когда Красная Армия ослабнет в боях.