Умножающий печаль
Шрифт:
Попутно я заглядывал во все окна, мимо которых проплывал на пути к бурному покою на крыше. Как космонавт, пролетающий над континентами, я посылал местным обитателям привет и пожелания мира их пятикомнатным хижинам.
Все, слава Богу, вернулось на круги свои — после революции самые дорогие квартиры в Москве были превращены в коммуналки и заселены нищими пролетариями. Теперь за каких-то пару лет шустрые риэлтеры расселили из коммуналок хозяев страны и продали дом за астрономические бабки наемникам капитала.
На втором этаже молодой жирноватый буржуй завтракал. Скорее всего ел ананасы и рябчиков жрал. Абсолютно было непохоже, что он верит полоумному поэту революции, будто день его последний приходит, буржуя. А зря! По-моему, социалистические революции неизбежны в нашем отечестве, как осенняя грязь и зимняя холодрыга. Буржуи лето красное пропели, оглянуться не успели, как опять им ссут в глаза, едритская сила!
На третьем этаже мучили мальчика, мытарили ребенка по-черному. На черном рояле учили музыке. Дрочил, бедняга, гаммы. На бледной мордочке написано страдание. Не понимает, дурачок, что выполняет миссию. Он — новая генерация, культурный помет дикого российского капитализма.
А на четвертом этаже стояла перед окном голая девка. Со сна — пухломорденькая, мопсовидная, с острыми козьими сиськами и поджарым животом, под которым черный треугольник, как пиратский парусок, понес меня на волне вспыхнувшего желания. Она лениво и сладко потягивалась, а у меня ведро с карабином зашевелилось на коленях.
Забыв на миг, почему я здесь оказался, я снял каску и чинно поклонился.
Девка вгляделась удивленно и засмеялась, сучка. Ах, как было бы хорошо спрыгнуть к ней на подоконник, как сизарь-голубь, поцокать клювом в стекло!
А трос волок меня выше, выше, еще выше, уже крон-балка над головой, я махнул рукой вниз — майна! Люлька замерла, я ухватился за блок, для верности качнулся сильнее и соскочил на крышу. Поднялся на кровлю лифтовой шахты, из ведра достал части карабина, быстро собрал, проверил, тщательно привинтил оптический прицел и взглянул через калиброванный окуляр на подъезд холдинга «РОСС и Я».
Сновали люди, бежали машины, суетила жизнь. Как всегда.
Все.
Я залег.
Локти — в бетон.
Приклад упер в плечо.
Закрыл на мгновение глаза.
Мир вокруг медленно меркнул.
Я выводил его реостатом — я погружался в себя.
Приглохли все звуки, беспамятство объяло полностью.
Я навсегда забыл голую девку с мопсовидной рожицей, дребезжащего гаммы пацана, дожирающего свой богатый завтрак буржуя, моих помощников из «Мосэнерго», Карабаса в кабине «ровера», скрестившего на счастье пальцы, исчезла Лора, я больше не любил Марину, ушла ненависть к Хитрому Псу.
Меня здесь не было.
Была только самая короткая линия между двумя точками — смертоносная гипотенуза между устьем карабина и железными воротами «РОСС и Я».
Я исчез — мой дух вселился в каленый синеватый ствол, в тяжелый усиленный патрон, я жил за частоколом ризок в оптическом прицеле, соединенных тонким крестиком цели.
Тогда я беззвучно позвал Цакуга-дзена.
И старый самурайский демон ответил мне сразу:
— Я с тобой. Ты готов?
— Готов… — не размыкая губ, крикнул я.
— Соедини свою душу с пулей…
— Моя душа в ее свинцовом сердце…
— Пусть она плавит свинец твоей яростью, болью и унижением…
— Моя боль ужасна…
— Пусть твое сердце будет холодно, как вечный лед… Не дыши, тебе это сейчас не нужно. Ты живешь силой и страстью мести…
— Цакуга-дзен, великий дух, у меня всего три секунды… Одна из них — на полет пули…
— Не думай об этом. Цакуга-дзен жив тысячу лет, а свершает лишь в короткие мгновения… Мне нужен миг, чтобы соединить воина, стрелу и Цель… Я слышу, как бьется твое сердце… Останови его…
— Цакуга-дзен, мне горько. Мы были как братья…
— Месть крепче братства, слаще любви, дольше памяти. Только смерть сильнее мести. Но Цакуга должен знать, что Цель достойна мстителя.
— Я стреляю в свою прожитую жизнь…
— Тогда открой глаза! Цель близка…
Кортеж, перемигиваясь синими фонарями на крышах, подъезжал к воротам.
Наружная охрана разгоняла пешеходов на тротуаре, головной джип на миг задержался перед расходящимися створками ворот. Эскортируемый «мерседес», бликуя на солнце фиолетовыми блиндированными стеклами, сбавил скорость и стал доворачивать к въездному шлюзу.
В крестике прицела бешено крутился черный толстый бублик переднего колеса, я видел, как оно смещается по оси, и Цакуга-дзен, самурайский дух мести, немо прошептал:
— Дай душе волю…
Одна секунда.
Указательный палец, бескостный, мягко упругий, не мой — в нем был дух Цакуга-дзена, плавно нажал крючок.
И толчка выстрела не ощутил.
Еще секунда.
Моя душа — раскаленный кусок свинца — летела над городом, над этим паскудным миром, над моей испакощенной жизнью.
И вдохновенное окаянство ушло из меня.
Прощай, Цакуга-дзен…
Сергей Ордынцев: покушение
Перед поворотом с дороги — на въездной шлюз внутреннего двора — гибкая сцепка эскорта растянулась, водитель нашего «мерседеса» отпустил головной «джип» немного вперед.
Охранник Миша сказал в рацию:
— Эскорт на точке!.. Наружным постам обеспечить коридор… Ворота открыть!
Водитель еще сбросил скорость и стал входить в поворот. Я почему-то взглянул на спидометр — уж больно споро он поворачивал. Оранжевая стрелка уперлась в цифру 40.
— Через полтора часа пресс-конференция в Союзе журналистов, — сказал Серебровский. — Поедешь со мной…
И тут я услышал шлепок. Даже не услышал — почувствовал!
Чпо-о-у-к!
И в тот же миг «мерседес» упал на обод переднего колеса, как конь на колено, — пуля, прошив жирную толстую резину баллона, распустила его в клочья.
Бешеный рывок в сторону, утробный грохот удара днища о бордюр тротуара.
Доли секунд. Но каждая неподвижна, как замерший навсегда стоп-кадр.
Остекленевший взгляд Серебровского.