Чтение онлайн

О дивный старый мир!

С нами сталкивается один рассерженный родитель. Он разговаривал с приятелем и остановился, поджидая омнибус.

– …Я оборву ему уши, он мне поплатится своею румяной физиономией, если он еще раз подведет меня. Ох уж эти «домашние школы-интернаты»…

Подъезжает омнибус и увозит рассерженного родителя. На омнибусе тоже плакат – кое-как намалеванный британский флаг с призывом для всех истинных патриотов покупать только «Великобританское варенье Батлера».

Занятый одной мыслью, как бы пробраться сквозь эту живую стену разных человеческих спин, я, конечно, теряю способность рассуждать с ботаником, но мысль моя стремится к той высокой террасе над дивными садами, которая должна была находиться как раз на этом месте. Но все изменилось, а главное, люди, которых я видел там и здесь.

Ботаник идет рядом со мной, его все еще потряхивает. Мы переходим улицу. Мимо нас проносится открытый экипаж, и мы видим в нем женщину – накрашенную, с ярко-рыжими волосами, пестро одетую в дорогие ткани и меха, нахальную и раздраженную.

Кто она? Ее лицо почему-то кажется знакомым.

Почему она представляется мне одетой в зеленое?

Боже мой! Да ведь это ее я видел там – ведущей за руку своих детей.

Налево от нас что-то с треском падает. Моментально туда устремляется масса людей, но расходится разочарованная: дело обошлось без всякой трагедии. Поскользнулась на разбитом тротуаре у церкви Святого Мартина лошадь, увлекла за собой экипаж – только и всего. Мы с ботаником поднимаемся по улице.

Юная еврейка с тяжелыми глазами, неряшливая проститутка – ни малинового цветка в волосах, бедняжка! – смотрит на нас с притворным интересом, и еще мы слышим отголосок перебранки двух газетчиков, что стоят дальше по тротуару.

– Нельзя разговаривать, – начинает ботаник и отскакивает в сторону, спасая свои глаза от чьего-то неосмотрительно раскрытого зонтика. Я понимаю, что разговор «о ней» закончен надолго. Он останавливается в воротах большого каменного дома.

– Нельзя говорить о вашей Утопии на улице, среди такого шума.

На секунду мы с ним разлучены экипажем, въезжающим во двор.

– Нельзя разговаривать об Утопии в Лондоне, – повторяет ботаник. – Там, в горах, на свободе, это было возможно, но здесь…

– Но я жил в Утопии, – отвечаю я ему.

– Временами, – замечает он со странным смехом, – вы и меня заставляли там жить. – Он задумывается. – Знаете, это ведь тяжело. Даже не знаю, захотел бы я…

– Захотели бы что? – спрашиваю я.

– Захотел бы я жить в реальном мире после всех этих выдуманных чудес?

– А я бы хотел, – выкрикиваю я, стараясь перекрыть своим голосом шум на улице, – чтоб выдуманных чудес было побольше, а этот мир пусть катится ко всем чертям! – Во мне кипит прилив едва ли объяснимой злобы.

– Да, те чудеса для вас – реальность, а мы все – неопрятные и недалекие людишки, что зациклены на прошлом. Вы можете согласиться быть одним шрамом в плохо перевязанной сложной ране, но – не я. Это тоже сон – этот мир. Он такая же греза, и вы возвращаете меня к ней – из своей Утопии.

Мы идем через Боу-стрит, и я снова погружаюсь в раздумья. В поле моего зрения вдруг попадает лицо девушки, шагающей на запад, студентки, довольно небрежно одетой, с книгами в сумке на ремне. Лондонское солнце сияет на ее лице. У нее мечтательные глаза, лишенные фальши и эгоизма.

Рассеянные, скрытые, неорганизованные, непонятные и самим себе – Самураи Утопии все же находились в этом мире. Востребованные и сплоченные там, здесь они тихо и грустно влачат свое существование среди десятков тысяч угасших сердец.

Я догоняю ботаника.

– Вы думаете, что это реальность, лишь потому что не можете проснуться, – говорю я ему. – Но вы ошибаетесь. Все окружающее нас – действительно сон, и есть люди – полагаю, я из них, – которые просыпаются. Пока они еще только протирают глаза, между бодрствованием и небытием…

Маленькая девочка-нищенка с болячками на личике протягивает мне пучок повядших фиалок, зажатый в грязном костистом кулачке.

– Букет фиалок, – пищит она. – Пенни, сэр, всего пенни.

– Нет, – резко отстраняю я ее, стараясь как можно скорее удалиться, пока жалость не заставила меня сунуть ей монету.

Оборванная, вся в засаленных лохмотьях, мать с последним своим добавлением к прекрасной английской нации появляется из трактира и, покачиваясь, выступает вперед. Она нахально оглядывает меня и в то же время громко сморкается в красную заскорузлую руку.

– Разве это не реальность? – говорит ботаник почти торжествующе – и приводит меня в ужас своим торжеством.

– Это? – заторможенный, переспрашиваю я. – Это хуже всякого ночного кошмара!

Он качает головой и улыбается, невыносимо глупо улыбается. Я окончательно постигаю, что ботаник и я сказали друг другу все, что только могли сказать.

– Наш мир видит такие кошмары, потому что страдает переполнением своего желудка такими людьми, как вы, – откровенно замечаю я, но его тихое самодовольство, как выцветшее знамя упрямого форта, все еще реет непокоренным. И он ведь даже не счастлив под ним!

В течение десяти или более секунд я яростно ищу в уме слово, ругательный термин, одну краткую словесную пулю, которая навсегда сразит этого человека. Оно должно выражать полную недостаточность воображения и воли, духовную анемию, тупую респектабельность, грубую сентиментальность, культивируемую мелочность сердца…

И оно не приходит ко мне. Потому что такого слова не существует. Нет ничего в полной мере бранного для подобной нравственной и интеллектуальной непроходимости со стороны хорошо образованного человека.

– Я… – начинает он.

Нет. Я не могу более выносить его.

С необычайной скоростью, не оглядываясь, я перебегаю на другую сторону улицы. В одно мгновенье нас разделяет множество скачущих во все направления экипажей, омнибусов, машин и велосипедов. Но этого мало. Пока ботаник озирается вокруг, тщетно отыскивая меня, я с головокружительной быстротой взбираюсь на второй этаж омнибуса, который увозит меня не знаю куда… знаю только одно – увозит меня от ботаника.

– Уф, – облегченно выдыхаю я, опускаясь на сиденье как раз над кучером.