Чтение онлайн

Тот покраснел и отвернулся. Рябушинский не желал раздувать скандал, чувствуя себя виноватым. Но приятели не унимались – они пришли сюда повеселиться.

– Так купите машину и покажите пример, каким надо быть водителем, сударь!

– Непременно куплю, а если сомневаетесь в моей смелости, то могу вам продемонстрировать её в другом месте, – чуть угрожающе проговорил Николай.

– Господа, не ссорьтесь, прошу вас, – испуганно зашептал Рябушинский, – вот уже и охрана идёт.

По дорожке между авто важно вышагивали два жандарма, блестя не хуже экспонатов эполетами и серебряными пуговицами на мундирах. Их заинтересовало скопление народа и громкие разговоры. Николаша и компания благоразумно решили с ними не связываться и потянулись к выходу.

Маша посмотрела вопросительно на Николая.

– Хочешь, поедем куда-нибудь, Коля?

– Да, пожалуй. – Елагин на секунду задумался, а потом предложил: – Я знаю один необычный ресторан, хочу исполнить своё давнее обещание…

Маша кивнула и протянула руку:

– Поедем скорее!

Извозчик, узнав, что ехать на Большую Дмитровку, завернул было на Охотный ряд, но Николай не позволил:

– Нет, братец, ты уж другим путём езжай, через Чернышёвский что ли, а то после Охотного аппетит можно отбить на неделю.

– Хозяин-барин… Что правда, то правда, ваша милость, вонища там жуткая, рыночные совсем обалдели… Но-о, милая, поторапливайся! – понуждая кобылу ехать быстрее, дёрнул вожжи мужичок.

Пока они ехали на Большую Дмитровку, как бы Маша ни просила, Николай смеялся и ни за что не хотел открыть секрет, чем знаменит ресторан, куда они направлялись. Она почти надулась, но Николай начал её целовать: сначала руки, потом шею, лицо, губы… Ей было так хорошо, что хотелось ехать бесконечно…

Коляска остановилась возле трёхэтажного особняка богачей Востряковых. Николай помог Маше выйти и шепнул на ухо, чтобы она ничему не удивлялась, когда попадёт внутрь. А удивиться было чему.

Марии показалось, что она попала в необычный театр. Здесь зрители, как и положено, безмолвно сидели в полумраке, но их было меньшинство. А на ярко освещённой сцене двигались многочисленные актёры, исполнявшие каждый свою пьесу: одни ходили от столика к столику с бокалом, другие громко спорили, не сходя с места, а третьи наслаждались ужином, нисколько не заботясь о правилах приличия за столом, смачно чавкая и прихлёбывая вино. Сценария у этих актёров не было, но все говорили о поэзии и литературе. Имена “Лев Николаевич”, “Антон Павлович" звучали так часто, словно они были живы и ненадолго вышли покурить.

– Здесь собираются поэты и писатели. Думаю, ты многих из них знаешь… – наклонившись, прошептал Николай. —

Они сделали заказ у неслышно появившегося официанта. Тот, по-видимому, уже знал Николая, потому что приветливо ему кивнул, как старому знакомому. Соблазнительные запахи щекотали нос, но есть совсем не хотелось, поэтому Маша попросила принести только мороженое с ананасами. Николай заказал себе красного вина.

Она лакомилась и с любопытством оглядывалась по сторонам, надеясь увидеть знакомые лица.

Беспутный дядюшка Николаша приучил её ценить поэзию, выпуская роскошный журнал “Золотое руно”. Он открыл для неё символистов Блока, Андрея Белого и Валерия Брюсова. Попасть в их общество сродни проникновению в алтарь, куда женщин не пускают, но так хочется заглянуть!

Вспомнив дядю, она поморщилась.

– Коля, скажи, пожалуйста, а почему ты воспринял дядю Николашу в штыки? Что плохого он тебе сделал?

Николай отставил бокал и взглянул на Машу. Глаза его странно блестели, а губы раскраснелись.

– А чем он должен мне нравиться? – ухмыльнулся он. – Машенька, я уважаю людей творческих, но от компании праздных недорослей меня тошнит.

– А здесь разве не праздные люди сидят? Посмотри на их свинские привычки – иногда кажется, что мы пришли в дешёвый трактир.

Николай пожал плечами:

– Я думал, тебе будет интересно послушать любимых поэтов. Вон посмотри туда – это Брюсов. Ты хотела его увидеть, помнишь?

Она осторожно повернула голову.

Недалеко от них, между тенью и светом, Маша увидела столик, где словно нахохлившийся ворон сидел мужчина с пышными тёмными усами. Он восседал в кресле, сложив руки на груди, и поглядывал на собеседников строгим взглядом, как смотрел директор Машиной гимназии на нерадивых учеников.

Рядом с ним рассеянно помешивал чай мужчина, лохматой гривой напоминавший льва из цирка, недавно приезжавшего в Москву. Она знала, что это Максимилиан Волошин. Его стихи тоже печатали в журнале дяди.

Внезапно все замолчали, как по команде. В полном безмолвии, словно вечерние колокола, зазвучал низкий голос Брюсова.

Брюсов замолчал, но тишина отступила не сразу. Сначала раздались робкие хлопки, а потом в зал словно залетел пчелиный рой: критики бросились обсуждать услышанное, журналисты записывали, что запомнили, подходили к поэту, переспрашивали, трясли руку.

Маша переспросила название у Николая. Оказалось, такое же мрачное, как и стихотворение – “Демон самоубийства”.

Будто решаясь на рискованный поступок, Волошин резко отодвинул стул и тоже начал декламировать:

Маша тоже громко апплодировала – ей понравилось, хотя смысл немного ускользал. Зачем нужно обманываться? Но всё равно – красиво…

Коля сидел, задумчиво подперев щёку рукой. Он не выражал никакого восторга.

– Тебе не понравилось?

Он усмехнулся, отпивая из бокала ещё вина.

– Отличные стихи, но мне нравятся попроще у того же Брюсова:

– Обычные стихи, как у многих, – пожала плечами Маша, – наше время такое необыкновенное, что и стихи должны быть необычными, а ты: "небо, церкви, зреющей ржи…"

– Маша, поверь, время всегда одинаковое, и чувства людей одни и те же… Всё искусственное умирает, живёт же только вечное, – задумчиво проговорил Николай.

Маша хотела что-то спросить, но её отвлёк шум в зале. Она повернулась и заметила, что официанты с тряпками в руках бегут к странному молодому человеку в нелепом коричневом костюме с поднятым воротником и в мерзком зелёном галстуке. На его столике краснела винная лужа, но он не выглядел смущенным, наоборот, было ощущение, что ему даже нравится всеобщее внимание.