Чтение онлайн

Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили, что немцы в этой войне действительно проявили себя как настоящие служители сатаны. В их адрес и раньше звучали обвинения в том, что, дескать, во время Первой мировой они делали из человеческой плоти мыло и свечи. Но во время Второй мировой войны это было действительно так. Теперь мы реально воевали с тем, что находилось за пределами норм человечности.

Для нас все это обернулось очень плохо. Мы же были просто пустоголовыми детьми – как и вообще все солдаты, дерущиеся на земле. В наше сознание можно было заложить что угодно, и мы верили в это. Верили в то, что, поскольку наши враги являются носителями абсолютного зла, то мы по контрасту – невероятно чисты и невинны. И иллюзия чистоты, для существования которой тогда, до известной степени, было основание, сегодня стала нашим проклятием. Поэтому я радуюсь, что в вашем колледже есть библиотека, ведь библиотека – память человечества. И она постоянно напоминает нам, что человеческое существо – в известных пределах – лишено чистоты и невинности.

Выскажусь иначе: все люди до известной степени пребывают во власти жадности и жестокости. А еще и ярости – без всяких причин.

Вот я стою перед вами – через несколько дней мне исполнится пятьдесят лет. Почти полвека я воображал, будто реагирую на окружающую меня жизнь как человек отзывчивый и справедливый, время от времени – по соответствующему поводу – спуская на кого-нибудь собак. Но только недавно, с помощью врача, я понял, что спускаю этих собак каждые двадцать дней – независимо от того, что происходит. Я становлюсь злым – без всякого повода. Вот оно, зло, живущее во мне. Чтобы никто из вас не нервничал, сообщу, что Везувий в ближайшие шесть дней извергаться не собирается.

Я не чист и не невинен. Мы как нация отнюдь не чисты и невинны. И я настаиваю, что в самой сердцевине американской трагедии, которая наиболее характерно иллюстрируется массовым убийством мирного населения деревенской общины Милай, лежит иллюзия, порожденная в нашем сознании Второй мировой войной: в войне между добром и злом мы всегда, что совершенно естественно, будем на стороне добра. И именно поэтому мы так несдержанны в использовании оружия.

Мы так доверяем себе в отношении оружия, что во многих американских домах его держат свободно, как домашних животных. Слишком многие из нас связаны с пистолетами и револьверами фамильярными отношениями. Но эти штуки должны вызывать у нас на коже мурашки страха. Ведь это – машины для убийства. Мы должны бояться их, как рака, цианида и электрического стула.

Мой отец коллекционировал пистолеты. Держал их в смазанном состоянии. Этими машинами для убийства людей он обменивался с такими же чокнувшимися на оружии. Именно так отец доказывал Индианаполису, штат Индиана, что он – не баба, не слабак, хотя и занимается искусствами (он был архитектором). Я же просто уехал из Индианаполиса, что по сравнению с плеванием в потолок и коллекционированием оружия было несомненным шагом вперед.

Какое отношение все сказанное мной имеет к библиотеке в Уитоне? Кроме прочего, здесь есть много историй про оружие – как исторических книг, так и романов про эффектные способы использования взрывчатых веществ и огнестрельного оружия.

Не исключено, что подобные развращающие ум правдивые истории и романы несут ответственность за недостатки американского национального характера в не меньшей степени, чем Вторая мировая война. Я не настолько сведущ в этих делах, чтобы говорить от имени историков, изучающих эволюцию человеческой жестокости, о том, как выигрываются и проигрываются войны. Я могу представлять только романистов и хочу за всех нас попросить у вас прощения. Множество историй, написанных нами, заканчиваются стрельбой, сведением счетов и смертью, а миллионы и миллионы простаков ошибочно принимают наши рассказы за модель современной жизни. Мы так часто заканчиваем свои сюжеты сведением счетов и смертью потому, что мы слишком ленивы. Среди выстрелов долго не проживешь, однако это превосходный способ закончить рассказ. Но для Ли Харви Освальда, Сирхан Сирхана и Артура Бремера это оказалось чем-то большим, чем просто конец истории из книги. Для них подобная концовка стала в высшей степени убедительным мифом, современным уроком морали и благородства.

Какие еще разрушения учинили рассказчики? Понятно, они делали это без злого умысла – просто решали технические задачи, присущие особенностям их профессии. Перестрелка – отличный способ завершить рассказ, а это очень непросто. Сложно также поддерживать в читателе или зрителе интерес на протяжении долгого времени. Обнаружили, что аудитории сделать это легче, если ей не нужно в равной степени переживать за всех персонажей истории. Поэтому наряду с героями, чью судьбу нужно было тщательно оберегать, рассказчики включали в свое повествование персонажей, бывших, так сказать, расходным материалом – таким же, как прокладки «Клинекс». И эта особенность беллетристики тупыми милашками была воспринята как модель жизни. Ужасным примером того, как беллетристика и действительность меняются местами, стала мясорубка в тюрьме Аттика, штат Нью-Йорк, когда во время восстания заключенных полиция в отсутствие зачинщиков использовала автоматическое оружие против статистов разыгравшейся драмы.

Какие еще дикие идеи писатели случайно внедряют в сознание людей? Непроходимые тупицы полагают – секс. Нет, в этом мы не виноваты. Ругать нужно кого-то другого. Имен не называю. Однажды моя теща написала мне из Индианаполиса, из дома для умеренно состоятельных вдов, где она жила. Теща настаивала, чтобы я перестал использовать в своих книгах грязные слова – из экономических соображений. Уверила, что прекрасно понимает меня: используя эти слова, я надеялся продать как можно больше книг; но результат был противоположным, по крайней мере в том доме, где она жила. Ее приятельницы не хотели покупать мои романы именно из-за грязных слов. В моей книге, о которой упоминала теща, американские солдаты говорят так, как говорят американские солдаты, и я был рад, что мне никто не запрещает писать подобное.

Я думаю, что на каком-то уровне получал удовольствие от свободы, позволявшей мне шокировать своими книгами пожилых леди. А когда десять лет назад студенты и авторы настаивали на своем праве использовать любое, даже самое грязное, слово, многие наши испуганные сограждане увидели в этом форму агрессии. И они были правы. Наипервейшее желание многих фанатиков свободы слова состоит в том, чтобы подколоть блюстителей нравов и приличий. Это же так занятно!

Но у легализации забавных, милых и отвратительных слов было одно прекрасное следствие. Мы не только смогли теперь совершенно свободно называть вслух и принародно любую часть нашего тела, что повысило уровень нашего духовного здоровья и понимания того, как устроены наш организм и душа. Теперь мы могли обсуждать что угодно! Когда моя мать (да благослови бог ее душу и ее колени!), держа меня на коленях, воспитывала во мне навыки приличного поведения, я узнал, что не имею права обижать кого-либо разговорами о человеческих выделениях, репродукции, религии или источниках благосостояния человека, с которым говорю. Теперь обо всем этом мы имеем право рассуждать! Так называемый хороший вкус не станет более уродовать наше сознание.

Самые мрачные табу, как и запрет на разговоры о сексуальности и выделениях, – религиозное лицемерие и преступно нажитое богатство. И если мы соберемся искренне и правдиво вести разговор о том, чем является Америка и чем она станет в будущем, то должны вести наше обсуждение в совершенно неприличной стилистике – или вообще не обсуждать ничего.

Думаю, что какие-нибудь писатели создали в вашей библиотеке некий запас коммунистических идей. Дай им только шанс – и они сделают это. Разложат повсюду в укромных уголках, подобно пасхальным яйцам. Я и сам сторонник более справедливого распределения труда и богатства. «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям». Есть ли более американская в своей сущности идея? Более пуританская? Эти слова следовало бы выгравировать на Плимутском камне, на который ступила нога первооткрывателя. Достойная была бы надпись – при всей своей экзотичности.

Но я – не марксист и не маоист. Я принадлежу к миру искусств, и мои ближайшие друзья принадлежат к миру искусств, а при марксизме или маоизме, как при любой другой форме монолитной диктатуры, нас просто размажут по стене. А я не хочу, чтобы меня размазывали по стене. В отличие от своих коллег, я не думаю, что Америка так поступит. Это очень консервативная нация. Она продолжает делать то, что всегда, хорошо это или плохо. Америка будет плохо относиться к цветным. Она всегда плохо относилась к цветным. По-прежнему будет позволять своим писателям делать и писать то, что они хотят, – это тоже в ее традициях. Америка слишком ленива, чтобы быстро меняться. И мне повезло, что я такого цвета, какого есть, и делаю то, что делаю. Америка – для меня.

Что касается разнообразных планов относительно того, как сделать Америку лучше, чем она есть, я думаю следующее: большие семьи в стабильном окружении могут сделать гораздо больше, чем правительство. Что до последних выборов, так я голосовал за Макговерна, и мы заслужили поражение.

Это не конец света. Конец света мог бы быть во Вьетнаме. В каждом человека заложен потенциал величия. Мне кажется вполне возможным, что Ричард Никсон, как любой другой неудачник, может стать великим. Для этого ему нужно побороть в себе зло – нежелание следовать Конституции. Мы все должны бороться с тем злом, какое в нас живет.