Чтение онлайн

— Я из Кочкаровской станицы Назар Филькин. На фронте воевал только два года. По мобилизации попал к Дутову, а он себя показал как старорежимный полковник, пропади он пропадом. Принимаете, казаки?

— Подходит? — спросил Томин у своего отряда.

— По всем статьям подходит, — вмешался Коробейников, — но только пусть даст слово, чтоб в станицах не насильничал и к жалмеркам не лазил. Наш отряд должен себе уважение завоевать.

Слова Саввы понравились всем, и особенно Томину.

— Это беспременно, — согласился Филькин. — На казачьей земле довольно стыдно такое делать.

— Не только на казачьей, а повсюду, — настоял Коробейников.

— Согласен!

Филькина приняли в отряд.

Один за другим казаки повторяли примерно то же, что и Филькин.

В пути кони устали. Томин сделал привал в ближайшей станице. И здесь подвезло — в отряд записались свыше сорока казаков. Ночью, сидя в курене, Томин слушал рассказ Филькина.

— У красных немецкий енерал воюет. Казаки гуторили, что голова у него с казан, а в голове государственная дума. Какого хочешь нашего енерала обставит. Под Оренбург подкрался неслышно ночью и ка-а-ак звезданул, так сам наказной атаман в штаны наклал. Отрежь ухо с серьгой, если вру.

— Как звать его? — спросил Томин.

— Точно не знаю, но, гуторят, Блюхер.

Коробейников, сидевший тихо в углу, подскочил как ужаленный и спросил:

— Ты его в глаза видел?

— Дурак! — раскатисто рассмеялся Назар. — Он что же, позовет меня и спросит: «Ты почему, Филькин, против меня воюешь?»

— Почему же ты решил, что он немецкий генерал?

— Блюхер-то кто: аль жид, аль немец. Жидовских енералов нет, — значит, немец.

— Николай Дмитриевич, — обратился Савва к Томину, — ежели Филькин точно дознался, что фамилия ему Блюхер, то это мой земляк.

Казаки заржали, как молодые жеребята.

— Ой, братцы, дайте скорее выйти до ветру, — завопил Филькин. — Видели такое представление? Земляк немецкого енерала!

Коробейников хотя и был разволнован тем, что услышал знакомую фамилию, но спокойно ответил:

— Бог даст, свидимся. Если он — выкусишь у меня, — беззлобно пригрозил он Филькину и тут же подумал: «Спорол я глупость. Василий только унтер, ему теперь топора в руки не взять, — и вспомнил его покореженную спину, — не то что воевать. И дернул меня черт вмешаться».

— Ладно! — примирил спорщиков Томин. — Блюхер сам по себе, а мы сами по себе. Повоюем, — может, встретимся, тогда узнаем, чья правда.

Сформировав санитарный отряд, Янис доложил об этом Блюхеру.

— Может, останешься командиром этого отряда? — предложил главком.

У моряка задрожали губы.

— У тебя лихоманка, что ли?

— Я здоров, товарищ главком, но прошу вас, не гоните от себя. Я не тот, кем был под Троицком. А без вас могу опять надурить.

В разговор вмешался Кошкин:

— Товарищ главком, работы у меня много, одному не справиться, а с Балодисом…

— Ладно! Оставайтесь вдвоем!

Вечером Янис доверительно сказал Кошкину:

— Я тут одну дамочку встретил, обещал зайти. Сбегаю сейчас на часок.

Кошкин махнул рукой: дескать, понимаю, иди.

Янис шел по улицам, угадывая дорогу к особняку Надежды Илларионовны. То ему казалось, что он давно миновал ее двор, и возвращался обратно, то останавливался у незнакомых домов и гадал — не здесь ли она живет. После долгих поисков он наконец нашел особняк и позвонил.

Дверь открыла сама Надежда Илларионовна и удивленно пожала плечами.

— Не узнаете, гражданочка? — весело спросил Янис, потирая от мороза руки. — Раньше не мог зайти, дел, как говорится, по горло.

Надежда Илларионовна тотчас изменилась и, желая задобрить матроса, притворно улыбнулась.

— Я вас не забыла, Ян…

— Карлович, — подсказал Балодис.

— Совершенно верно, Ян Карлович. Я хворала всю неделю, да и сейчас чувствую себя скверно.

Надежда Илларионовна незаметно прикрыла ногой дверь в столовую, откуда донесся сдавленный кашель, и это сразу насторожило Балодиса. Из визитера и кавалера он тотчас преобразился в матроса и порученца главкома.

— Сожалею, гражданочка, что болели и не дали мне знать, а сейчас я не на огонек забежал, а поговорить по важному делу. Пройдемте в столовую!

На лице Надежды Илларионовны вспыхнул яркий румянец. Она не спеша открыла дверь и пригласила:

— Пожалуйста!

В столовой никого не оказалось, и матрос был немало удивлен. Ведь он ясно слышал, как именно в этой комнате кто-то сдержанно кашлянул.

— Присядем! — бесцеремонно пригласил он хозяйку и, отодвинув стул, уселся первый, небрежно положив на стол деревянную кобуру с маузером.

Надежда Илларионовна, боясь смотреть на страшный револьвер, который, как ей казалось, неминуемо выстрелит, все же повернулась к матросу и произнесла:

— Я вас слушаю, Ян Карлович.

Матрос видел перед собой красивый женский профиль, сколотые на затылке пышные волосы, готовые вот-вот рассыпаться. В первый раз она была куда любезней и ее взгляды так много обещали, что могла закружиться голова. Сейчас она была так же хороша, пожалуй еще соблазнительней.

— Я организовал санитарный отряд, — словно докладывая, сообщил он ей серьезно. — Требуется, понятно, доктор. Не укажете ли на подходящего человека в городе?

Надежда Илларионовна, не поворачивая головы, ответила чужим голосом:

— К сожалению, среди моих знакомых нет врачей.

— Жаль, — сказал матрос, наклонив голову набок, словно ему так было удобнее ее рассматривать, и постучал пальцами по кобуре. — Может, все-таки вспомните?

— Нет, нет, никого из врачей я не знаю. Чем могла — помогла, надо будет — еще помогу.

— Вы что ж, одна живете? — поинтересовался Янис.

— Со мной еще родственница по матери, двоюродная тетушка.

— А там что у вас? — показал он рукой на портьеру.

Только сейчас Надежда Илларионовна заметила у него на сгибе кисти синее, слинявшее сердечко с пронзенной стрелой и дрогнувшим голосом ответила:

— Моя спальня.

— Пройдемте туда! — без стеснения предложил Балодис, поднявшись со стула, и торопливо застегнул бушлат.

— Что вы? — испуганно пролепетала Надежда Илларионовна. — Это по меньшей мере неудобно. Если сюда зайдет моя тетушка — я сгорю со стыда. Ведь она может бог знает что подумать.